Обругал волколака расстроенный подполянник, но признал, что ребус его честно раскусили. С обиды даже отодвинулся от самодивы.
Наполнили Милаве и людьмаку чарки заново. Кровь к лицу прилила, жарко стало, предметы четкость потеряли. Девчонка счастливо хрюкнула и плюхнулась мордой в кулебяку, благо та мягкая, воздушная была, с радостью в себя приняла. Пришлось волку несколько раз моргнуть, прежде чем фокус настроить.
– Давай вторую! – настойчиво потребовал он у ведьмы.
Зарычала старуха, осмотрела сидящих за столом, и остановила взгляд на маленьком, пузатеньком с надутыми щеками старичке. Яр поджал губы. Аука был самым хитрым из присутствующих существ. Любил он людям в зимнюю пору голову морочить, отзывался сразу со всех сторон, заводил изворотливыми уловками в глушь лесную, где они навечно засыпали сладким сном, забыв обо всем на свете.
Захихикал аука и, не задумываясь, протараторил с набитым ртом:
– Ходя ходит, виса висит. Виса пала, ходя съела! – и засмеялся еще пуще.
На сей раз ни память, ни логика волколака не спасли. Начал он нервничать, беспощадно похлопал себя по лицу. Все без толку. Нежданно-негаданно на помощь пришла Милава: вынырнула из пирога с капустными обрезками на лице, зашлась смехом и на одном дыхании загадку разгадала:
– Так то свинья по лесу бродит, желуди дубовые жует! – и снова вернулась на кулебяку, как в дом родной.
Людьмак облегченно выдохнул. Налили по последней порции медового напитка. Пять минут ушло на то, чтобы залить крайнюю чарку в самодиву. Виски у Яра горели, тошнило и наружу вырывалось только что опрокинутое в желудок жаркое с грибами. Он вскочил с лавки, подбежал к бочке с ледяной водой, которая оказалась вовсе не водой, а хмельным олом, и окунулся туда по плечи. Волк сделал так несколько раз, перед тем как вернуться за стол.
Ведьма ехидно скалилась, наслаждаясь состоянием своего убийцы. В третий раз она не стала обращаться к гостям, сама озвучила сложнейшую из своих загадок:
– Стоит дерево, покрытое цветами, на дереве сидит ворон, а под деревом корыто. Ворон цветы рвет и в корыто бросает, на дереве цветов не уменьшается и корыто не наполняется.
Глаза у старухи сверкали. Она не сомневалась, что Яр с Милавой навсегда останутся в загробном царстве. Месть затуманила ведьме разум.
– Скоро и по твою душу ворон прилетит, – прохрипела она злорадно, на радостях, сама же давая подсказку.
– Точно! – треснув себя по лбу, догадался волколак. – Деревья – это живые существа, корыто – гроб, а ворон – смерть.
Старуха грозно зарычала, оперлась руками на стол, снося несколько чашек, поднялась и собиралась было проклясть мерзавца. Но вместо слов вырвался из ее рта рой мух, закружил над мертвыми и через секунду утащил вместе с собой всех, кто миру живых не принадлежал.
Людьмак по-прежнему сидел за девственно накрытым столом рядом с протрезвевшей, напуганной самодивой. В руках он держал заветную нагайку.
***
Первое, что сделала Милава, – бросилась волколаку на шею. Неожиданный поворот. Самодивы, впрочем, как и вся нечисть, редко кому благодарны, а тут даже слезу пустила:
– Отныне ты мне как брат родной. Ради меня пошел на сделку с ведьмой. Теперь-то мы точно от муженька треклятого избавимся. Мы с сестрами мало кому такое говорим, но ты можешь рассчитывать на нашу преданность до гроба. Если не я, то каждая из них, когда потребуется, безоговорочно поможет.
– Полно тебе, успокойся, – странно, но людьмак почувствовал некое единение и сам немного подобрел, но ненадолго. Все же хотелось прояснить ситуацию, прежде чем сойтись в смертельной битве с хлопотуном. – Пока не явился твой супруг жуткий, скажи, как он таким стал? Чем ты его прогневила? Еще при жизни сбежала с человеком? – строго приказал он новоиспеченной сестре.
– Глупая я в молодости была, но чертовски привлекательная, сватались все, кто видел, – чего-чего, а кокетство не покидало лесных нимф в любом эмоциональном состоянии. Только что рыдала и вот красуется, на комплимент напрашивается. В курсе ведь, что в любом возрасте внешность ее неизменна. – И лишь колдун к сердцу моему подход нашел, говорил красиво, подарками осыпал, на руках носил. А едва я за него замуж выскочила, резко изменился: в первую же брачную ночь украл платье мое лесное и лишил силы волшебной. Ты и сам знаешь, для самодив нет хуже наказания, чем обернуться бабой обыкновенной. Ох уж эти отвратительные, бесполезные ноги… – Милава брезгливо дернулась от одного воспоминания о человеческом облике. – Какой от них прок? Но речь не о том. Жестоким и ревнивым оказался мой избранник, на цепь посадил, чтобы платье себе не вернула и не сбежала, без конца измывался, насиловал и бил. Все ему мерещилось, что я на других заглядываюсь, – с обидой пожаловалась девица, будто Яр не в курсе, что лесные проказницы самые настоящие плехи[25]. – Любовь он так выражал.