Благо, Леночка не проснулась.
Утром «Людка» (как называла ее, икая, Роза), стала Людмилой Николаевной и, разумеется, проспав, в спешке убегала уже из квартиры, когда неприятный холодок кольнул ее куда-то под сердцем.
Леночка, должно быть, уже ушла? Но почему не попрощалась? Почему не поела кашу? Где посуда?
Но время заторопило Людмилу Николаевну и она, решив учинить судилище вечером, бросилась из квартиры, случайно сильно щелкнула замком и успела подумать, неловко сбегая по лестницам, что Роза при встрече выскажет ей еще и за это…
***
На работе, конечно, было паршиво. Там всегда было паршиво, а после посиделок с Рзой этот уровень паршивости увеличивался раза в три-четыре.
И она не сразу заметила, что кто-то усиленно звонит ей на телефон. Тяжелой рукой подняла трубку…
Кто-то говорил. Слова…по отдельности понятное каждое слово, но почему вместе эта какая-то нечленораздельная вязь?
И откуда взялась эта муть, не имеющая ничего общего со вчерашней наливкой? И почему так темно и мир сужается до точки? Что за духота обрушивается каменными плитами на грудь и почему…
Почему…
Что именно «почему»? все как будто бы сквозь вату.
Автоматически Людмила Николаевна посмотрела на часы, но не смогла определить по ним время. Когда ей это удалось, она успела подумать, что Леночка уже, должно быть, вернулась из школы и пошла к репетитору по…русскому? Или у нее нет сегодня репетитора? Или…ничего нет?
Слова. Голос…чужой, самый ненавистный на свете.
И все сквозь кровавую пелену.
Людмила Николаевна что-то судорожно кричит в трубку, не замечая ни взглядов посетителей, ни взглядов коллег. Она вырывается из кабинета, из этого мира духоты, под удивленные взгляды и несется куда-то…
Куда-то в этот суженный до точки мир.
Она даже не успевает переобуться из офисных туфель в осенние и туфли промокают насквозь в первой же поздней луже. Она мерзнет, но не фиксирует этого. Она ничего больше не фиксирует.
Ее тело – деревянное и непослушное идет отдельно от ее мыслей. По коридорам. Кто-то встречает ее, представляется, но она не может осмыслить этого. Лишь подтверждает, что именно она Людмила Николаевна, а дальше…
Ослепительная белизна. Больничная? Нет. да. Хуже. Въедающийся в стены, в кожу и мозг запах расплавленной души, нашатыря и узкое девичье тело, накрытое белоснежным (*почему оно такое белое?) полотном.
И сомнений нет.
Это Леночка.
Позже Ревенко Людмиле Николаевне скажут, что ее семнадцатилетняя дочь – Ревенко Елена Александровна, жившая обыкновенно, тихо и равнодушно, возвращалась домой от репетитора по русскому языку, неразумно срезая через дворы, когда какой-то водитель, севший за руль пьяным, не справился с управлением и оборвал ее жизнь…
Испугавшись и протрезвев, водитель, прежде даже не ездивший этой дорогой, не нашел ничего лучше, чем скрыться с места преступления.
Ночью он не спал. Плакал и решил твердо с наступлением утра идти и сдаваться в полицию. В это время Людмила Николаевна, рассуждавшая с Розой о превратностях судьбы очередного сериала, не предполагала, что ее дочь уже никогда не будет дома.
К утру убийца не пришел в полицию. Тело Леночки пролежало недолго. Вызвали сначала скорую, но пока она ехала, пока приехавшая бригада возвестила о том, что здесь уже не поможешь, пока было перемещено тело в морг, пока зарядили разрядившийся Леночкин телефон с целью звонка на единственный забитый контактный номер…
Прошла целая жизнь.
Прошла, совсем прошла. А казалась такой устоявшейся.
Людмила Николаевна не могла оторваться от дочери, потому что в этой смерти было для нее нечто больше, чем смерть самого родного существа. В этой смерти был конец ее собственного устоявшегося мира.
Конец