Ей пришлось связаться со мной: ей, собственно, ничего другого и не оставалось. А мне, по совести говоря, она уже была не нужна — я уже и так знал все, что она знала сама. Она сразу же выложила мне все о киднэппинге: по-видимому, у нее не было никаких сомнений на мой счет. Естественно, в отличие от тебя она не знала подоплеки этого дела. В противном случае мои действия могли бы показаться ей двусмысленными — они и мне самому иногда кажутся двусмысленными. Действительно, если бы кто-нибудь спросил меня, в чем здесь дело, я бы затруднился ответить. Вот и ты все никак не могла решить, на чьей я стороне. Я на стороне закона, Людмила, — я, по-моему, сразу это сказал, но тебя это не удовлетворило. Ты сказала, что в этом деле трудно определить состав преступления. Не найти — определить. Во всяком случае, так я тебя понял. Однако мне кажется, что это из области морали, а я юрист, просто юрист, даже не законодатель, который в своем законотворчестве может руководствоваться государственной необходимостью или моральными принципами, но я — подчеркиваю это — полагаюсь на существующие законы — каковы бы они ни были, их достаточно, чтобы предотвратить или покарать преступление. Впрочем, это вообще сказала не ты — это как-то сказал сказал мне Прокофьев, когда мы учились на юридическом факультете, и сказанное отнюдь не относилось к морали. Просто нас тогда интересовали новые веянья в законодательстве, и разговор шел о концептуальной и функциональной юриспруденциях. Прокофьев был тогда сторонником функционального правоведения, поскольку в тот момент ему казалось, что оно имеет перспективы. Я мыслил более реалистично. Я говорил ему, что советское правотворчество может быть только спонтанным, поскольку исходит из поставленной задачи — какой уж тут разговор о морали. Но мы вовсе не собирались заниматься наукой — справедливость казалась нам важнее науки о справедливости, и никто из нас не хотел быть законодателем — мы хотели быть блюстителями Закона.
«Я хочу быть прокурором», — сказал мне тогда Прокофьев. Он не знал тогда, что уже опоздал. Я тоже еще не знал этого, но почему-то подумал, что ему лучше быть адвокатом.
«Я хочу быть свидетелем», — сказал Прокофьев, но свидетелями мы с самого детства хотели быть оба. Об одной роли мы тогда все-таки забыли, но мы к ней еще вернемся.
Действительно, как определить состав преступления? Зачатием и убийством открывается их история. Впоследствии два этих изначальных греха развились в две обширные области человеческой деятельности. Борьба с ними и их оправдание легли в основу морали и права. Часто граница между грехом и преступлением размыта и это затрудняет определение, а там, где мораль определяется государством, она вообще становится законом. В то время, когда все наше общество смиряло себя молитвой и постом, а в городах махровым цветом цвела уголовщина всякого рода, даже убийство считалось менее тяжким грехом, чем несоблюдение общественных приличий. Тогда проводились шумные кампании по борьбе с безнравственностью и личными вкусами. В глухих парках и студенческих общежитиях выслеживали неосторожных влюбленных, чтобы потом, на комсомольских собраниях, смаковать непристойные подробности и с позором изгонять. Жадная публика расхватывала газеты с фельетонами о «голубых лошадях» — теперь вряд ли кто-нибудь помнит, а тогда... Подпольная организация, покусившаяся на моральные устои. Тайные оргии — огромные сроки. Комсомольские патрули у замочных скважин, разбитые пластинки с модными танцами, распоротые брюки: в то время вся великая наша держава вела непримиримую борьбу против штанов. Против модных штанов. Да, примат морали над законом страшная вещь, но это была государственная мораль, а общество... Общество тоже государственное, и оно может меняться только в соответствии с поставленными задачами, и потому у нас не может быть иной морали и иных законов кроме целесообразных. О каком же функциональном правоведении могла идти речь? Уж тут, скорее, общество отражает изменения в законодательстве. Изменения были, но и они были целесообразны, а цель не менялась, и взгляды общества на любовь, музыку и штаны оставались непоколебимы. И мы с Прокофьевым представляли собой пару отъявленных по тем понятиям негодяев, но то время имело еще одну особенность — опасно было трогать сына погибшего в сталинском застенке отца. Да, все-таки это было время надежд, это было так давно, что теперь даже кажется, что этого не было никогда. Иногда вещи более давние, например, Кипила, Ницше, приход летчиков — кажутся мне более близкими и реальными, чем тот разговор о свидетелях. И иногда я думаю, что все это может быть оттого, что наш первый шаг был неверен: может быть, нельзя было вступать в эту игру, может быть, просто следовало не признавать ничего этого, потому что если в этой игре ставкой является прошлое, то тогда справедливость есть преступление. К несчастью, мы сами изобретаем альтернативы, Людмила, — что здесь поделаешь? Но это было так давно, что я, наверное, никогда бы не вспомнил об этом, если бы много позже Прокофьев не спросил меня о серебряном стаканчике. Да, так это и было. Очень давно, может быть, века тому назад. Мы с Прокофьевым собрались выпить. Первый раз в жизни. Нет, ты не поймаешь меня на слове, не уличишь во лжи, — не то несколько веков, хотя и это тоже очень давно, в юности, когда фотокарточки были уже обрезаны до минимума, но ответа я так и не получил. К этому времени остались только два одинаковых лица в светлом берете и с улыбкой, которая сходит с лица. В конце концов я уничтожил все. Но я расскажу об этом потом. Итак, это было давно, в юности. В первый раз, впервые в жизни мы собрались выпить, напиться допьяна, просто отметить наступление юности, хотя мы это так и не называли. Разумеется, мы оба напустили на себя такой вид, как будто эта пьянка для нас вполне привычное дело, и, наверное, тогда у нас еще не было друг от друга секретов. Просто у каждого из нас не было личной жизни. До этого момента, Людмила. Вот и с этой блондинкой — мне кажется, тогда мы и поделили ее. Не стоило нам этого делать. Может быть, по-прежнему надо было владеть ею сообща, ведь это была моя первая любовь, Людмила, или даже единственная — кто знает? А вообще-то, может быть, мы и не в тот момент поделили ее и, может быть, мы никогда не владели ей сообща, а каждый владел ею по-своему, ведь не зря же были придуманы разные сюжеты, так что, может быть, это вообще были разные женщины — мне иногда кажется, что это так. Но тогда мы с небрежным видом пошли к оврагу напиваться. Как будто для нас это и в самом деле было обыденным делом. Но что там невинная детская поза, Людмила, если вся моя последующая жизнь только злостное притворство и ложь. Ну вот, захватив с собой пару бутылок какого-то дрянного крепкого вина, — даже для двух будущих суперменов это хорошая доза, — мы отправились к оврагу за одичавшим садом, то есть он был оврагом с одной стороны, а дальше переходил в заросший чернобыльником пустырь, за которым протекал невидимый отсюда ручей, а от его берега сначала полого, а дальше круче поднимался обширный холм — на другом его склоне диким образом существовала загадочная Нахаловка. Туда в овраг с цивилизованной стороны сбрасывали в то время всякую падаль. Между прочим туда в свое время попал и этот застреленный охранником пес. Преданный Кипилой и застреленный охранником пес. Рекс. Он тогда долго разлагался и вонял, но к тому времени, когда мы с Прокофьевым пришли туда напиваться, никто, уже, наверное, и сам Кипила, не помнил о нем. Теперь туда сбрасывали всякую дрянь неорганического происхождения, просто рухлядь: какие-то ящики, истлевшие ватные одеяла, ржавые кроватные сетки. Так что ничто нас не тревожило и не мешало нам.