Тогда, не задумавшись, я с готовностью взял этот стаканчик, но вот что и горько, и смешно: какая сумма выпала ему на трех костях в той последней игре и какая после игры, после того, как он уже отдал свой долг, когда, уже упав и уронив серебряный стаканчик... Мне кажется, что это были три шестерки, но ты понимаешь, что в этом случае он не мог не проиграть? Вот эту сумму он и подарил мне, великодушный игрок.
А этот кусочек свинца... Как жаль, что мы его не нашли! Не откопали его, даже просто не поискали вокруг. На нем можно было бы сделать надрез, и как бы он сверкнул на тусклой поверхности пули.
Ну ладно, мы не нашли ее. Мы вообще выдумали эту легенду, так же как выдумали историю с блондинкой, и нам было все равно, на чем построить романтический сюжет, будь то серебряный стаканчик или порнографическая открытка — мы тогда во всем пытались увидеть больше, чем там было, заглянуть, за изображенный на плоскости предмет, а может быть, просто хотели оправдать. Однако, сочиняя эту историю, мы с Прокофьевым, вернее, я думаю, каждый из нас имел в виду — и это детский романтизм, Людмила, — что на поставленное прошлое он выиграет светлое будущее, и он (я) не знал, что это шулерство. Но ведь незнание закона не освобождает от ответственности, ведь так? Тогда Прокофьев налил в этот стаканчик красного, как красные чернила, вина, поднял его и сказал:
— Будем свидетелями.
И потом мы извергали из себя это вино.
А тот разговор — собственно, мы вели его с Прокофьевым всю жизнь — происходил уже три года спустя, когда мы учились на третьем курсе университета, и он имел свою предысторию, и его предметом не была наша детская клятва — это всего лишь эпизод и не стоило принимать его всерьез, но он имел свою предысторию, точнее, он был предопределен историей права в России, еще шире — всей Русской историей вообще.
«В те годы, — говорил Прокофьев, как будто это и в самом деле были «те годы», — девяносто процентов этого стада бросилось стучать. Разве ты не знаешь, — сказал он, — что в большинстве случаев предательство совершалось бескорыстно, а многие даже собственной жизнью готовы были заплатить за право предать».
И по этому поводу я вспомнил давний, поразивший меня в детстве эпизод. По наше окраине — это было в первый год моей жизни у Виктора, в его доме — пробежала бешеная собака. Было жарко и бешенство было тогда распространенной болезнью — рассказывали про двух девочек, покусанных собственным цепным псом, которые теперь непрерывно лаяли в Хлудовской больнице, — все были страшно напуганы. С «Розлива» пришел охранник с карабином, стал расспрашивать мальчишек, куда побежала собака и где пробегала и, как выглядела, и не покусала ли еще собак. Вокруг охранника вертелся плоскомордый Кипила, мой одноклассник, хитрил, выспрашивал у маленьких, не забегала ли какая-нибудь собака к ним во двор. Его звали Феликс, а откуда взялась эта непонятная кличка «Кипила», никто не знал: кажется, она приехала с ним с их старой квартиры. Может быть, кто-нибудь из тамошних его приятелей приходил сюда и занес ее. Но и фамилия у него была достаточно мерзкая, Околелов. В двенадцать лет он умудрился явиться на школьный утренник пьяным, а на уроках, сидя на задней парте, учил одноклассников заниматься онанизмом. Сейчас этот недозрелый подонок шустрил по дворам, опрашивая жильцов, но отовсюду его выставляли. Я видел, как мелькали в глубине его маленькие склизлые глазки — надо отдать ему должное, он долго боролся с собой. Наконец он убежал и притащил на веревке свою собственную скулящую и упирающуюся овчарку. Он вытащил пса на середину утоптанной, пыльной спортивной площадки; охранник велел отпустить его и отойти в сторону. Я помню, как с железным, коротким звуком ударил выстрел, и Рекс с визгом покатился в пыли — мне показалось, весь из одних только лап. Вечером отец Кипилы, лейтенант НКВД, такой же широкий и плоскомордый, как его сын, нещадно драл Кипилу на своем отдельном дворе, и кипилины истерические вопли разносились по всей нашей окраине. Я не знаю, почему я при нашем разговоре вспомнил этот случай: мне тогда показалось, что он как-то связан с тем, что говорил Прокофьев, но может быть, здесь другое явление — я не знаю.