«В старину в нашем отечестве существовал закон, — говорил тогда Прокофьев, — "Доносчику — первый кнут". Стукач должен был под пыткой подтвердить свой донос, и тем не менее доносили самозабвенно. Не кажется ли тебе, — спросил он, — что это их представление о справедливости? За нее они готовы даже принять пытки и смерть. То самое "право на бесчестье"», — сказал он.
Я подумал, что таково было отношение к государству — вера в него была настолько сильна, что даже жестокий закон оказался бессилен перед ней. И может быть, это стремление хотя бы ценой своей жизни доказать хозяину свою беззаветную любовь и преданность — что, как не подлость является самым убедительным доказательством верности? Даже героизм меркнет перед ней. А может быть это просто ненависть? Ненависть, к ближнему, к себе подобному, к себе...
Однако на эту тему я задумался много позже, когда было понятно, что именно происходило, но не понятно было, почему это происходило именно так. Непонятны были мне и эти слова о том, что я, может быть, менее всех заинтересован в раскрытии преступления как раз потому, что я могу его раскрыть. Какова же тогда моя роль в этом деле? В раскрытии преступления менее всех заинтересован преступник. Ну хорошо, соучастник преступления. Но я ни тот, ни другой, Людмила. А если мои действия показались кому-то двусмысленными — ну, хоть этой блондинке... Но они не показались ей двусмысленными, иначе она бы не доверилась мне. И все же было кое-что, что она от меня утаила. Я тогда же понял, что она чего-то не договаривает, но тогда у меня не было времени этим заниматься. «Я боялась, что они меня обыщут. Боялась, что они проверят мою сумочку». Я задумался над этим странным заявлением. Что может быть, в сумочке хрупкой блондинки? И если что-то было, почему она не сказала мне? Ведь она так откровенно рассказала все о похищении... Неужели что-то более важное, чем просто рассказ? Если какая-нибудь улика, то в районном отделении милиции никто не обратил бы на это внимания — ведь они не в курсе этого дела. Так что же это могло быть? Наркотики? Я отверг эту мысль: ведь мы говорили о Торопове, а он, судя по всему, не был наркоманом. Но чего-то она боялась. Позже я сам догадался, чего она боялась, и это насмешило меня. Действительно, это странное совпадение, роковая случайность (нелепое сочетание, но оставим, как есть) выглядела очень смешно. Честное слово, я едва сдержал смех там, в башне — уж прости меня, Людмила.
SECRET
эластичные чулки
усиливают стройность ноги
гармонируют с любым туалетом
не нуждаются в поясе
То, что ты приняла за мой ответ, Людмила, было всего лишь случайностью. Случайностью, ради которой мне, правда, подобно вору пришлось проникать в чужой дом, рыться в чужих вещах, — и все-таки это было случайностью. Но даже если бы я что-то знал, если бы я, действительно, подложил туда этот журнал, почему нужно было принимать это за мой ответ? И как я мог рассчитывать, что в этот момент твои руки от волнения или просто так раскроют этот конверт? И в конце концов, у мужчин бывают свои привычки, грубые, низменные вкусы, пороки, наконец. Что это меняет, если мне может быть так же больно, как и любому другому, Людмила?
А эту блондинку мне потом пришлось вытаскивать из милиции, куда она угодила, в общем-то, не по своей вине. Как я понял, в той квартире, где она жила до этого, ей больше оставаться было нельзя, потому что тот, светло-серый, который все-таки раньше меня добрался до Торопова нечисто сделал работу, и после того, как я сорвал его трюк, не знаю, что бы он еще предпринял. Мне было очень обидно, что я опять упустил его, но уж тут я ничего не мог предугадать. Когда конверт лежал на ковре, мне все-таки не стоило так безоглядно, именно безоглядно, бросаться к нему. Не стоило мне этого делать, но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Ладно, в конце концов, не об этом сейчас речь. Дело в самом конверте с надписью SECRET, который так некстати оказался а томике Грина и таким образом изменил направление нашей беседы.