А этот эксперимент, едва начавшись, разочаровал меня: мне не удалось пережить те чувства, которые я ожидал, вообще ничего не удалось, может быть, потому, что все это уже (или еще?) не имело ко мне никакого отношения: оно было в прошлом или в будущем, но никогда не стало бы настоящим. Боюсь, что этот оставшийся навсегда соблазн слишком повлиял на мое воображение. Повторяю: «следить за собой» — ведь есть же какой-то смысл в этих словах. И всякие странные привычки, как, например, привычка говорить о себе в третьем лице, называя себя по фамилии. Могут быть и другие странности: скажем, ходить к себе в гости или звонить себе по телефону; можно вести против себя расследование или покончить самоубийством, — в общем, завести с собой какие-нибудь отношения. Ты думаешь, это от нечего делать? Нет, это в поисках выхода, Людмила.
Но тот разговор и без этого не имел никакого отношения ко мне. Подслушай я его на несколько лет раньше, я пришел бы в ужас, я был бы парализован, я бы воспринял его, как ночной кошмар, как неслыханное злодейство или обман. Не было для меня достаточно сильного слова, чтобы выразить это чувство. Осквернение? Надругательство? Нет, если бы это слово существовало, оно было бы, как молния, как удар электрическим током — оно бы могло убить. Или, может быть, это можно объяснить на каком-нибудь примере? Но это было так давно, что могло бы быть отнесено к ностальгии. Оно, как завывание ветра в ночи, когда ты слышишь его, стоя в углу сарая, прикрученный веревками к столбу, и нож упоенно-справедливого убийцы приближается к твоему горлу, и никто не услышит крика.
Да, такие чувства я мог бы испытать при этом открытии, сделай я его на несколько лет раньше, но теперь, подслушав этот разговор, я не мог быть таким образом поражен. Только легкое разочарование с оттенком обиды коснулось меня и все. Как будто этот разговор происходил на шведском или на датском языке и дошел до меня в адаптированном переводе. Моральная его сторона не занимала меня. Позже, сделав некоторые выводы из подслушанного, я попытался ужаснуться — увы. Я не мог оскорбиться и, наверное, оттого, что я пережил это уже много лет назад, и оттого, что, решившись, я уже считал это совершенным и рассматривал настоящее как прошлое. Не знаю, однако в этом была некоторая двойственность: я понимал, что все, услышанное Людмилой, никак не относится ко мне, что все это существует или до, или после меня; я понимал, что я не только не мог бы высказать Людмиле того, что говорил ей Прокофьев, — нет, Людмила не могла бы услышать такого от меня, и слово «услышать» приобретало значение активного действия: преступления, соучастия или по крайней мере укрывательства. Это немного обижало меня: я не понимал, почему от меня нужно требовать больше, чем от других, или — почему я должен быть идеальным, когда другой может быть каким угодно. «Что же, — спросил бы я себя, — я настолько плох, что мне нужно быть героем, чтобы заслужить то, что другим дается бесплатно?». Но это была легкая ревность, небольшая обида, которую испытывает неискушенный юноша от девушки, к которой он, в общем-то, равнодушен, но которая в него влюблена и тем не менее не отдается ему, в то время как он точно знает, что она отдалась его однокласснику — «тупому, некрасивому, неостороумному и неинтересному» — и который к тому же ей совершенно не нравится.
И вот теперь Прокофьев говорил, а Людмила слушала то, что от меня просто не могло быть услышано, то, что со мной было бы просто чудовищно, но это было в будущем — я его похоронил.