Нет, она ни в коем случае не мимикрировала, моя Ассоль — здесь было что-то другое, не зависящее от нее. Однако я не собираюсь объяснять это пресловутым русским двойником — это выдумка Достоевского. Способность сосуществовать самому себе... Кому — себе? Русский человек вообще не способен существовать — несуществующее не существует. Русский человек не субъект — он объект, отражение чужого ума. Русский — оптический обман: он возникает на мгновение на пересечении оптических осей, различных точек зрения, и только в этот момент он есть.
Но, собираясь в эмиграцию, она говорила со мной о России — когда же еще о ней говорить? То есть, может быть, тогда она еще и не думала о загранице, может быть, это я случайно подбросил ей эту идею. Потом уже я сопоставил некоторые факты и подумал, что, пожалуй, я мог, сам того не желая, спровоцировать ее на такое решение, потому что при другой встрече она мне сказала, что хочет последовать совету одного человека — я тогда не понял, что и кого она имела в виду. А может быть, это был не я, потому что такие решения не принимаются по чьему-либо совету, для этого нужны более веские основания. Так или иначе, она любила Россию и все к ней относящееся: русские романы и, может быть, русские романсы, русские имена, русские поля и загадочную русскую кухню, рецепты которой все-таки пишутся по-французски. Ничего, она отлично знала и французский язык: она добросовестно изучала его в университете. Так что она вполне могла читать рецепты по-французски, но и это было красиво. Как будто солнечные зайчики прыгали на ее губах, когда она читала их. Был, правда, один случай, когда я ошибся: в тот раз она читала мне длинный пассаж с подробными описаниями процесса, а я, несмотря на то, что еще раньше читал точный перевод этого текста, чтобы не смущать ее, сделал вид, что не понял, о чем идет речь, то есть сделал вид, что неверно понял название.
— Да-да, Ассоль, — нагло подтвердил я.
— Isolt, — сказала она. — Isolt! — сказала она с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.
Я не знаю французского, но, повторяю, знал точный перевод, а имя собственное можно разобрать и на чужом языке: просто мне доставляло удовольствие злить ее.
А в остальное время она любила Россию, она вообще была патриоткой и, мне кажется, вполне искренне готова была пожертвовать всем — свободой, добрым именем, любовью, Родиной, не говоря уже о собственной жизни, — ради этого выдуманного географического названия. И я настаиваю на том, что такой страны никогда не существовало, что же касается истории, то это из области мифологии, а я — извини — неверующий человек. И действительно, в древние времена Плано да Карпини, путешествуя в Тартарары, описал по пути некие диковинные места с таким странным названием. «За Волгой, — пишет он, — лежит страна Россия. Там живут люди с песьими головами». Извини меня, если я случайно исказил цитату, но в любом случае, кто поверит в эту несусветную чушь. Никогда не было и не могло быть людей с песьими головами и, уж конечно, никогда не было такой страны как Россия. И я не могу считать себя русским, Людмила. Я говорю тебе: русский — это вымышленный, придуманный и никогда не существовавший человек. Заметь, что по-английски слово English пишется с большой буквы — они-то уважают себя как нация. Не то — русские слово русский пишется с маленькой буквы, так же, впрочем, как и слово я. Наше национальное сознание таково же, как и наше самосознание вообще. И слово бог мы теперь тоже пишем с маленькой буквы. Мы неверующий, отрицающий личность, отрицающий себя народ, но в этом отрицании мы, наконец-то, обрели себя. И что тут говорить о патриотизме казенном и подлинном? Нет, Людмила, русский патриотизм может быть только казенным — и он подлинный. И это возвращение к какому-то национальному патриотизму было бы непризрением даров, это означало бы, что Революция не жертва, а убийство.
Но она любила Россию и все русское, и мои антипатриотические высказывания она, вероятно, объясняла загадочной русской душой. (Это загадка только для русских, Людмила.) А вообще, там была невероятная мешанина из Западной демократии и бердяевского христианства, но России-то, по-моему, в равной мере чужды и то, и другое. Россия страна театральная, мистериальная, площадка для аллегорических действ. При Иване Грозном опричники оперными казнями развлекали народ, но кровь при этом лилась рекой; Петр Первый нарядил дикарей в европейское платье, чтобы чувствовать себя, как в родном Саардаме; только сумасшедший Павел понимал декоративный характер России, когда устроил в государстве парад. «Русский по природе своей христианин, — как-то сказал мне один проницательный француз. — Он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы их любить». Я, конечно, воспринял это как шутку, bon mot, французское остроумие, не более, а что касается Людмилы, то не знаю, любила ли она своих врагов, но в любовнике она видела врага. Может быть потому, что она была лжива насквозь, и когда ей, как мне кажется, в этом уже не было нужды, она все равно продолжала лгать. Не знаю, зачем. Бывают случаи, когда мы продолжаем лгать, чтобы не поразить человека внезапно открывшейся правдой. Просто так, по мягкости характера, по добросердечию, потому что никто не поверит и в истине усмотрит какой-то подвох, какую-то скрытую цель. Но здесь... А может быть, как говорит Ницше, «существует невинность во лжи, служащая признаком твердой веры во что-либо»? Может быть. Думаю, она действительно верила в какую-то свою миссию, в свою особенную роль: это было видно по тому театральному жесту с которым она объявила о готовности сделать признание. В том-то и дело: она, вероятно, рассчитывала на какие-то особые условия, но и старательно подготовила их. И вдруг все, что было так продумано, так срежиссировано и обставлено — башня, карта никогда не существовавшей страны во весь стол, красное, как кровь, вино, — все это грубо нарушилось. Это было, как пощечина, как матерное ругательство, адресованное маленькой девочке, как убийство ребенка. Но я не виноват в этом, клянусь. Это просто случайность, Людмила. И все же это была моя первая любовь, может быть, даже единственная. И если бы я решился и раскрыл ее тебе, то раскрыл бы как священную тайну, где даже грубость и непристойность прозвучали бы самыми нежными словами.