Но как же случилось, что вы таким странным и точным разговором предвосхитили появление этого конверта? И почему (если ты уже знала), почему он сыграл такую важную роль? Если это было так внезапно... А этот праздник «Алые паруса», разве это не то же самое? Сучка, изображающая сучку, или Ассоль, изображающая Ассоль, это, в конце концов, одно и то же. Не забывай, когда человек играет самого себя, это уже не он, это сыгранный им персонаж. Ассоль осталась на празднике, даже не в тот вечер, когда некто, принятый ей за Грэя таким чудесным образом потерял ее. А вообще, все это касалось того эксперимента, который мне хотелось поставить. Ну хорошо, по причинам, от меня не зависящим, он не удался, а когда ты проводила его уже без меня, для меня он не имел никакой ценности: без меня это был другой эксперимент. А то, что произошло там, в башне, тоже произошло не по моей воле, но может быть, оно и было тем доказательством, которого ты ожидала? Ты помнишь, я говорил об истине: «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда при этом человек поступает слишком по-человечески, — (Il ne cherche и le vrai que pour fair le bien) он ищет истины только для того, чтобы делать добро, — (но ты понимаешь по-французски, и незачем переводить), — то держу пари, что он не найдет ничего». И я боюсь, что это совпадение было как раз тем доказательством, которое разочаровало тебя. Так же разочаровало, как разочаровал меня мой эксперимент, осуществленный не мной. То есть та истина, которая обнаружилась здесь, никак не помогала тебе делать добро. Вещественные доказательства не доказывали твоей правоты, Людмила. Что ж, это бывает.
Тем не менее я совершенно не понимаю, каким образом этот журнал уцелел. Он был уничтожен, изрезан на кусочки; то есть те фотографические репродукции с него, но это все равно. Я думаю, ты солгала мне. Ты добивалась совсем другого, Людмила. Мне кажется, ты хотела проверить меня: так ли на самом деле я оскорблен. Но тогда, в тот момент, я не подумал об оскорблении, мне показалось, что я предан. Я был предан, Людмила, но, как оказалось, ни одним из вас. Ты воткнула сигарету в лицо женщины на обложке; собственно, даже не на обложке, а на первой странице, которая одновременно была и обложкой. На следующем листе тоже остался коричневый кружок, но он прошел мимо и оказался на фоне, на голубоватой стене дома, рядом с окном; а уже на следующей странице осталось только желтое пятно, но оно не мешало. Больше не было никаких повреждений на этом журнальчике. Он маленького формата, такой, чтобы его можно было носить в кармане пиджака (продукция для мужчин), но поместился бы и в дамской сумочке, и в конверте с надписью «SECRET», или в томике Грина, все равно в каком.
Но все это — говорю же — относилось к прошлому или к будущему, Людмила, — стоило ли по этому поводу переживать? Я просто не успел тебе рассказать. В те годы, но в те годы тебя еще не было там, Людмила. Или вообще тебя не было там. И все же твои загорелые лопатки... И солнечные блики в твоих волосах... И улыбка, которая сходит с лица... И, наконец, серебряная капля, скатившаяся с твоей ладони в траву. Эта серебряная капля, она могла бы быть золотой. Но тогда я не понял этого, Людмила. Я просто не обратил на это внимания тогда. И это — все твоя улыбка, которая сходит с лица. Это — твоя улыбка.... Если бы я понял тогда, если бы я заметил это, тогда бы не случилось того, что случилось. Ряд случайностей, вторгшихся в нашу жизнь, вклинившихся между нами, — они, как холодный луч, покрывший измену, когда мы поверженными врагами, обессилев, лежали рядом и оба были обнажены.