Наш городской Карацупа был сокрушен, когда я уже заканчивал школу. Нет, я тогда был, кажется, классе в восьмом или девятом, в общем, это было уже около года спустя после того, как наследники принялись повсеместно искоренять память о Бармалее, может быть, потому, что для многих он был самым родным и любимым и — они любить умеют только мертвых — мог бы своим посмертным присутствием навредить живым. «Чего нельзя отнять у большевиков, — пишет Александр Блок, — это умения вытравлять быт и уничтожать отдельные личности». Но как-то однажды, кажется, в журнале «Вокруг света» я прочел о каком-то уж очень диком индейском племени где-то на Амазонке, у которого вот так же принято уничтожать всякую память о покойнике, вплоть до переименования даже до принадлежавших ему предметов быта, вплоть до запрещения произносить его имя, чтобы не потревожить его мстительный дух.
В нашем городе было достаточно этих истуканов, так что и их разрушение заняло довольно много времени, тем более что кампания проводилась без излишнего шума, вероятно, для того, чтобы не добиться обратного эффекта, то есть новой волны доносов и обвинений и тотальных чисток на местах. А может быть, они пресытились театром: этими громкими разоблачениями, процессами, казнями — ведь это длилось уже более двух десятилетий. Так или иначе, дело двигалось постепенно, без ажиотажа, и только одна скульптура была низвергнута всенародно, но и этот опыт был неудачен — вместо фейерверка получился пшик. Однако еще до появления директивы неизвестными злоумышленниками был совершен акт вандализма. Думаю, что следствия по этому делу не состоялось. Кто-то, вероятно, поразившись разоблачениями, а может быть, это был пострадавший, но уверенный в безнаказанности, впрочем, в этом я сомневаюсь, взобрался на неохраняемую скульптурную сценку, символизирующую союз власти и культуры — Сталин в компании Горького на скамейке, — продолбил каким-то инструментом голову вождя и набил в дырку дерьма. Несколько недель памятник простоял накрытый брезентом, а потом, когда кампания уже началась, Сталина вырубили из группы, и Горький остался в уважительной позе сидеть на скамейке. Вот тогда же в пух и прах размолотили самую лучшую в городе скульптуру вождя. Она стояла возле кинотеатра «Аванти», грязного оштукатуренного сарая с каменной торцевой стеной. Три года назад к монументу склонялись крашеные фанерные знамена, и два солдата, опустив штыки, стояли неподвижно, как памятники. Траурная музыка звучала тогда каждый день, но мне казалось, что от моего поступления в школу и до того дня она звучала непрерывно. Теперь вместе с Прокофьевым мы пробились вперед в толпе, вывалившейся из кинотеатра. Мы были счастливы. Из-за хорошо знакомого нам городского тира выполз военный тягач и привлек к себе внимание. Несколько солдат и двое рабочих сапогами топтали нарциссы и тюльпаны на клумбе. Рабочий взобрался на пьедестал и, дотянувшись, набросил петлю стального троса на бронзовую голову в военной фуражке. Мне показалось, что трос не успел даже как следует натянуться, когда голова с треском отломилась и по прямой улетела к тягачу, запрыгала, брызгая гипсом на асфальте. Мы были разочарованы: бронзовая фигура вождя оказалась не бронзовой. У головы был отломан затылок, излом был свежим и белым, а из шеи идола торчал рыжий штырь — он не доходил Бармалею даже до половины головы. Рядом со мною досадливо крякнул какой-то старик — видимо, он тоже был разочарован.