Гитлеровских палачей необходимо было повесить. Но однажды, просматривая книгу о Нюрнбергском процессе, я увидел снимок американского солдата, исполнившего приговор. Он держал в руках петлю и улыбался. Это было лицо убийцы, лицо садиста, Людмила. Наказать виновного — не значит ли это унаследовать его преступление?
Я не задумывался тогда, что такое вообще справедливость, то есть мне тогда, как и всякому уверенному в своей правоте человеку, вообще не пришло в голову, что она может меня и не удовлетворить. Например: око за око, зуб за зуб. Но око не всегда равно оку: око одноглазого стоит дороже — можно ли так установить справедливость? А если рассматривать личность как общественную единицу, то какая разница, кого принести в жертву? Можно любого. Но ты христианка и знаешь, что в жертву был принесен Агнец. Почему? Потому что они принесли жертву не Богу, а себе. Не каждому в отдельности, а всем вместе. Они могли выбрать любого, но там где речь идет о выборе, нет любого, там единственный. Так почему же именно Агнец? Потому что они хотели справедливости внутри себя, внутри своего стада, как же они могли отдать своего? Они разделили преступление на всех и думали, что от этого оно станет меньше. Это их справедливость. Но если ты атеист и не веришь в высшую справедливость — отрекись от нее вообще. Отрекись и предайся возмездию и понеси наказание. Но тогда я не понимал, что маленькие сексоты поступали по своей справедливости. Я был не агнцем, но чужаком, и они извергли меня из себя, а справедливость... Они поделили ее между собой. Если бы я вовремя вспомнил тот случай, я бы говорил о возмездии. Но я принял одно за другое, я присягнул справедливости. И вот она торжествует.
А тот разговор с Прокофьевым в самом начале нашей юридической карьеры — строго говоря, до начала ее, — потом, много раз возобновляясь и ослабевая с каждым разом, постепенно сошел на нет. И не потому, что со временем изменилась моя или прокофьевская точка зрения, нет — просто это... Ну, как подойти к зеркалу и говорить правду своему отражению. Нам стало стыдно. Вернее, это ощущение бессилия, невозможности что-то сделать... Мы все-таки не окончательно потеряли человеческий облик, Людмила: мы слишком многого хотели и слишком серьезно ко всему этому относились, может быть, даже болезненно, и потом, память о летчиках не давала нам покоя. Но, увы, мы слишком лживы и нам нет места в сумасшедшем доме. Видишь, как мы бесприютны с нашей совестью, Людмила. И право, нас стоило бы пожалеть: мы попали в западню. Мы думали, что вещи называются своими именами, но кольцо Мёбиуса — это тоже истина: по прошествии времени мы вышли на ту сторону и я ничего не пойму. Все то, что мы думали, о чем говорили, и сами наши действия приобрели обратный смысл. Вот так из прошлого можно прийти в будущее, а настоящее все равно окажется где-то в стороне. Но это, конечно, не точно, так, метафора, и дело не в этом, а именно в том, что тогда многие вещи стали называться своими именами, и тогда это многих сбило с толку, а позже все стали недовольны. И ты говорила мне о демократии, Людмила, или не говорила, но, во всяком случае, ты думала о ней, и, конечно же, Западная демократия если и не была идеалом для тебя, то все же тебе казалось, — что она демонстрирует нам некоторую возможность. Я не верю в их демократию, Людмила.
Вспомни, как однажды один сумбурный и необразованный, но, в общем-то, не злой человек, как только образовалась крохотная (вот такая) возможность, хоть и в борьбе за власть, попытался освободить наше рабское общество от ненависти, страха и недоверия. В сущности, выступил апологетом обычных человеческих ценностей. Может быть, последнее — слишком сильное выражение, но здесь нужно сделать скидку на его происхождение, воспитание, привычки, вообще на всю его биографию. Так или иначе, а результатом его деятельности было то, что сотни тысяч произвольно осужденных людей были выпущены из лагерей и тюрем. И что же? После краткой эйфории иностранные радиостанции стали задавать нелепые вопросы: где он был и почему молчал в те годы, когда совершалось преступление? Это был чисто риторический вопрос: ведь все мы (и он в том числе) и знали, и не знали о преступлении — мы все здесь люди с двойным знанием, Людмила. Но не в этом дело, и я долго думал: в чем? Вначале мне все предъявленные ими претензии казались пропагандой, просто политиканством, но позже я понял, что это не так. Это — Западная демократия, Людмила: возможность высказать свою точку зрения (но о точке зрения мы еще поговорим) в любой момент и в любом месте. Им эта искренность недорого обходится. А он тем временем делал полезное демократии дело и нуждался в поддержке. Так вот, эта хваленая Западная демократия, она не позволяет выявить концепцию и определить направление — она мелочно дробит общую проблему на частности. Нет, Людмила, Западная демократия ревнива — она не потерпит никакой другой демократии.