Кипила был экстремально среден. Прости мне этот оксюморон, но не идеально, а именно экстремально. Я хочу сказать, что он был экстремистом середины, он ненавидел всякое проявление индивидуальности, откуда бы оно не происходило, — он был прирожденный вождь. К тому же он превосходил всех моих товарищей своей тупой первобытной хитростью и крайним до отрешенности цинизмом, который, как это мне ни казалось впоследствии странным (ведь это выглядело даже, как проявление индивидуальности) никого из моих одноклассников, исключая Прокофьева, не оскорблял. Много позже я понял, что все его гадости, как бы удивительны и извращены они ни казались, были обращены к стадному инстинкту. Это коллективный дух, заранее точно угаданное одобрение вдохновляло его, когда он исподтишка рыболовным крючком прикрепил использованный презерватив к юбке молоденькой преподавательницы английского языка, насколько я помню, хрупкой блондинки. Та так и не заметила ничего до конца урока, так и продолжала расхаживать по классу с этой пакостью на юбке под мерзкие перешептывания и вожделенные смешки недозрелых подонков, а на следующий урок английского к нам пришла уже другая преподавательница. В период полового созревания (оно у него началось раньше, чем у других, поскольку он был второгодником) он, сидя на задней парте, откуда его из-за этого потом пересадили на первую, учил онанировать своего прихлебателя Кочумарова, малого с носом алкоголика и краснотой вокруг губ. (Впоследствии этого Кочумарова расстреляли за групповое изнасилование и убийство — этот подонок в своей гнусности не сумел удержаться в рамках закона.) Помню звук пощечины, раздавшийся во внезапно наступившей тишине. Кипила стоял за партой перед столом. Я видел его розовый, толстый затылок и лицо учительницы, которое медленно краснело. Она схватила классный журнал и изо всей силы швырнула его на стол и, повернувшись, быстрыми шагами вышла из класса. Это была Ольга Петровна Иверцева (видимо, однофамилица художника), преподавательница логики и психологии из старших классов (тогда изучались эти предметы), но у нас она вела русский язык и литературу, замещая повесившегося Думанского (я как-нибудь расскажу об этом). Это была, наверное, молодая, очень красивая и элегантная по тем понятиям женщина, вдова погибшего на войне офицера. В отличие от большинства преподавателей, бывших заочников, она была интеллигентна. Кипила распустил по школе слух о том, что она отдается директору прямо в его кабинете и по этой причине (всем тогда это казалось убедительным) не носит нижнего белья. В своей мерзкой отроческой похоти он и сам в конце концов уверовал в свою басню. Когда его пересадили на первую парту, он воспользовался этим для того, чтобы на уроках русского языка при помощи зеркальца, привязанного к ботинку, заглядывать ей под юбку. Пощечина, услышанная мной, была ответом на его подлый трюк. Весь день Кипила продрожал, ожидая продолжения, но Ольга Петровна, по-видимому, ничего никому не сказала.
Ты спросишь меня, почему я молчал? Почему я не выступил против него, против всего этого стада, Людмила? Страх. Тот самый Страх, о котором я тебе говорил, тот, от которого волосы шевелятся на голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, — тот страх, который создал меня таким, каков я есть.
Нет, я не боялся физической расправы. Я не подлизывался и не сдавался им, когда еще в первые годы они систематически преследовали меня, но тогда же они однажды заставили меня испытать настоящий страх, тот, с которого все и началось, который с тех пор так никогда и не проходил. В тот день они почему-то оставили свои насмешки и придирки и были неожиданно ласковы и дружелюбны со мной. То тот, то другой (их было человек шесть самых отъявленных головорезов в классе) подходили ко мне, интересовались чем-нибудь или предлагали мне свое заступничество перед другими такими же подонками — их внимание чрезвычайно льстило мне. Простодушно я не подозревал в их поведении какого-нибудь подвоха, я только боялся потерять их так неожиданно появившееся расположение. После уроков они стали зазывать меня прогуляться с ними на Нахаловку, ничем особенно не мотивируя своего приглашения. При этом они как-то странно переглядывались и пересмеивались, и это немного насторожило меня, но я боялся обидеть своим недоверием только что обретенных друзей и пошел. Мы стороной обогнули мой дом, чтобы Виктор или его жена не задержали меня, перешли деревянным мостиком через ручей, миновали Нахаловку, прошли небольшой, редкий лесок из осиновых и ольховых деревьев (была зима — самое скучное и сиротливое время в нашем городе) и оказались на пустом, поросшем сухой травой склоне холма. Было безоблачно, но день был какой-то безжизненный и неприятный, и трудно было найти такое скучное место в живописном Гальте, и прогулка несмотря на любезность и подчеркнутую предупредительность моих друзей не доставляла мне удовольствия. Здесь, на склоне этого пустынного холма, мы присели, подложив под себя свои портфели, мои друзья не разговаривали между собой. Кто-то предложил закурить, дали и мне. Я, чтобы не обидеть друзей и не быть маменькиным сынком, закурил тоже, хотя до этого никогда не курил. Я заметил, что отстал Кочумаров, и спросил, где он. Кипила ответил, что он сейчас придет и отвернувшись, ухмыльнулся своей широкой и плоской рожей, но я заметил его улыбку. Я почувствовал, что что-то готовится. Я встал и заторопился, говоря, что мне пора, что меня ждут дома к обеду, что без меня ни за что не начнут и мне попадет за то, что я всех задержал. Мои товарищи стали меня удерживать, обещая, что вот сейчас, через каких-нибудь пять минут мы пойдем все вместе и мне не стоит так беспокоиться, мол еще рано, и мои родственники все равно не станут морить меня голодом, и зачем я обижаю своих друзей, которые так хорошо ко мне относятся, и последнее было основным доводом, отчего я продолжал топтаться в нерешительности, уже вполне понимая, что они неспроста меня сюда привели, и понимая также, что они теперь ни за что не отпустят меня, даже если им придется удерживать меня силой, но все еще надеясь, что так обойдется, и не решаясь бежать, чтобы не обидеть их.