В это время снизу, со стороны Нахаловки показался Кочумаров. Он почти бегом, запыхаясь, поднимался к нам по склону холма и на его мерзкой, порочной физиономии мне показалось какое-то одновременно и торжествующее, и виноватое выражение. Через плечо он тащил брезентовый солдатский мешок. Я оглянулся на своих друзей и внезапно увидел то, чего до сих пор не замечал, вернее, видел, но как-то не придал этому значения, вернее, даже сразу заметил и тогда же подумал, для чего бы это, но почему-то забыл. Это был врытый в землю кусок не слишком толстого бревна высотой чуть побольше метра. Сейчас этот столбик как-то сразу связался для меня с тем мешком, который Кочумаров нес через плечо. Я начал отступать вниз, но сзади уже стояли двое из кипилиной свиты. Кочумаров наконец оказался среди нас и, запыхавшись, опустил на землю мешок, который вдруг зашевелился и оттуда раздалось страшное, утробное кошачье мяуканье. Я вспомнил, что незадолго до этого в классе Кочумаров, задыхаясь от садистского восторга, рассказывал одноклассникам, как он повесил кошку. Я вспомнил, как они потом смеялись над моей реакцией на его рассказ. Я бросился к мешку, чтобы развязать его и выпустить кота, который там находился. Я рассчитывал схватить мешок и бежать от них, по пути развязывая его, но я только и успел, что броситься. Сейчас же товарищи Кипилы схватили меня. Я отбивался. Втроем мы упали и покатились по склону. Я не умел драться, я, как звереныш, кусался и царапался, но они не били меня, только выкручивали руки и удерживали. Они подняли меня и, продолжая заламывать руки, принудили сделать несколько шагов вперед. Кочумаров с Кипилой возились вокруг столба, привязывая к нему серого в темную полоску кота, который вырывался и выл. Я дернулся снова, но острая боль в плече заставила меня остановиться. Я стал кричать, я называл их бандитами и фашистами, но они только смеялись надо мной, в то время как Кипила с Кочумаровым продолжали делать свое дело. Под котом появилась куча хвороста. Привязанный, он то начинал дергаться и орать, то опять затихал. Эти подонки, изодрав на куски мою тетрадь, подложили под хворост мятые бумажки и разожгли костер. Я услышал глубокий, невыносимо громкий вой кота. Кипила ударил меня по лицу и потребовал, чтобы я смотрел, но я не смотрел. Потом я почувствовал острие ножа у горла. Один из подонков приставил его к моему горлу, чтобы заставить меня открыть глаза и, возможно, он войдя в садистский раж, прикончил бы меня. Я открыл глаза, но даже не потому, а не знаю, почему. Я увидел, как животное бьется в дыму и пламени, не переставая истошно выть. Он плакал, плакал настоящими слезами... Запах горелого мяса донесся до меня. Подонки столпились вокруг меня. У все у них были такие же плоские и широкие морды, как у Кипилы, вернее, у всех у них были кипилины морды. Они обступили меня со всех сторон. Это была первородная ненависть, абсолютная ненависть, Людмила, и страшнее мне в жизни не было никогда. И никогда с того самого момента этот страх уже не проходил. Иногда в болезни или в напряжении, в минуты упадка или во сне он выходил наружу, обволакивал меня, сковывал меня по рукам и ногам, чтобы отступить в минуту реальной опасности или угрозы, потому что реальная опасность это просто задача, — но тот страх, он всегда со мной, он стал мне дорог, как единственное доказательство моего существования, и подлинность происходившего со мной я проверяю только присутствием этого страха. Если при воспоминании о прошлом волосы шевелятся на моей голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, значит, все это правда. Проклятое прошлое, оно всегда со мной — я не расстанусь с ним никогда. И этот страх, Людмила, он создал меня таким, каков я есть, и поэтому в мире все всегда ранило меня и никогда не было ничего, что бы не ранило.