— Почему он не рисует русских богатырей? — выкрикнул Кипила.
Я сам не знал, почему я не рисовал русских богатырей: наверное, просто в это время мое воображение занимал Робин Гуд.
— Может быть, мы и не правы, — сказал Кипила как бы в свое оправдание, — но мы, пионеры, обязаны быть бдительными, как Павлик Морозов.
Ольга Петровна ничего не ответила, она только посмотрела на Кипилу и как будто тень прошла по ее лицу, и в этот момент мне показалось, что сейчас она снова даст ему пощечину. Наверное, это показалось не только мне, потому что Кипила резко отшатнулся. Вернее, только вздрогнул, даже не вздрогнул, просто резко шевельнулся, как бы собираясь защититься, но я заметил это движение.
Ну что ж, кампания против меня не состоялась. Она закончилась так же, как и началась, и не потребовалось даже вмешательства Робин Гуда, чтобы остановить ее.
— Пусть рисует, — сказала тогда Ольга Петровна. — Пусть рисует. Это хорошо.
А спусти полгода начался судебный процесс.
Доктор мрачно усмехнулся на мой рассказ.
— А вообще, она сама виновата, эта ваша учительница, — сказал доктор. — Ницше можно только следовать. Преподавать Ницше, значит идти против него. Жрецы не объясняли учений, иначе они были бы побиты камнями. Они знали: изложить суть учения, подвергнуть его толкованию, значит породить ересь. Нет, они просто повелевали. В этом отношении язычество — самая совершенная религия из всех, а ведь Россия, по существу, языческая страна. И вспомните: тот самый Ницше говорит именно о России, что здесь скопились огромные запасы воли. Заметьте, воли — не разума. Разум, в конце концов, второстепенная вещь по сравнению с волей, — сказал доктор, — точнее, он присутствует там, где властью уже сосредоточена воля.
— А если там его нет? — спросил я.
Доктор покачал головой.
— Он всегда есть, — сказал доктор, — просто качество его совершенно иное. Иные задачи, иные цели, иная логика и психология — ведь, кажется, эти предметы преподавала ваша учительница?
Он улыбнулся.
По сути его заявления я ничего не мог возразить. Мог только заметить, что эта идея, как и всякая другая, не может существовать в чистоте. Концепция так называемого свободного общества все равно включает в себя необходимый минимум воли, но и обществу абсолютной власти не обойтись без разума во всем своем теле. Идеально было бы не позволить рядовому члену общества мыслить, но как это сделать? Остается лишь контролировать мышление человека: давать ему тот минимум информации, чтобы он мыслил только в заданном направлении. И даже здесь присутствует опасный элемент свободы, но пока с этим невозможно бороться.
— Как видите, — сказал доктор, — этот Кипила является совершенным примером мудрости и величия Вождя: едва оперившийся, грубый, необразованный, он все же поступил адекватно.
Да, он поступил адекватно, Людмила, и его тупость, грубость и серость, даже его подлость и абсолютная ненависть — все это было учтено и введено в программу. И я согласен с доктором: это действительно доказывает мудрость и величие Вождя.
Воля и разум. На этом необозримом пространстве скопились огромные запасы воли. А на уроках Конституции мы узнали, что здесь существуют две категории лишенных голоса лиц. И голос нашей учительницы затерялся где-то посреди этих необъятных пространств. И в этом была справедливость, Людмила: сила доктрины — в ее герметизме, и публичный ответ на вопрос был разглашением государственной тайны. Никто этого так не называл, и пункт знаменитой статьи был совершенно другой: тайна была так велика, что о ее существовании нельзя было даже догадываться. Думай в строго заданном направлении, не смей выводить концепцию, срывать маску, «которой прикрывается стыдливость божества».
Ницше... Из пионерских фильмов тех лет мы знали о нем только то, что он «мой бог». То есть «Ницше мой бог», — говорил какой-нибудь тупоумный эсэсовец, но мы обратили внимание на это имя только после того, как оно прозвучало в суде. Однако я не знаю, откуда узнал это имя Кипила. Возможно, он тоже запомнил его по какому-нибудь кинофильму, а вернее всего, это был все тот же его песий нюх на крамолу, а главное, ненависть и злопамятство. Вообще, по идее, он не должен был об этом узнать: ведь он не ходил на ее семинары по философии, во-первых, потому что они проводились для старшеклассников, а во-вторых, потому, что и будучи старшеклассником Кипила на них бы не ходил. Может быть, он просто подслушал разговор каких-нибудь двух членов кружка, и в этом разговоре мелькнуло имя философа, а дальше при посредстве кипилиного папаши было состряпано, высосано из пальца дело по примеру всех тогдашних дел, и, может быть, Ольга Петровна действительно имела неосторожность слишком пространно ответить на чей-нибудь вопрос о Ницше — так или иначе семнадцать ее учеников дали свидетельские показания против нее на этом процессе. Но юный пионер не был вызван свидетелем, и его имя не было прославлено на всю страну. Это было громкое дело в нашем городе, последнее дело тех незабываемых лет. И когда возбужденные гальтские граждане взахлеб делились друг с другом подробностями процесса так же, как их дети впечатлениями от фильма «Дорога на эшафот», когда они, не имея ни малейшего представления о предмете разбирательства, искренне ужасались опасности, которая, благодаря бдительности сексотов, миновала их дебильно невинных недорослей, было видно, что они испытывают подлинное наслаждение и для полного счастья им не хватает только оперной казни в духе «Хованщины». Позже они с таким же восторгом и ужасом говорили о злодеяниях судей и о самом времени, и мне показалось, что они снова были бы не прочь посмотреть этот спектакль, дополнив его еще одним актом, но и тогда они охотно принесли бы в жертву учительницу — искусство требует жертв.