Но тогда, стоя на краю оврага с тяжелым и черным револьвером в руке, я еще не представлял себе, как долог и мучителен будет мой путь; не знал, что мне еще предстоит встретить и потерять тебя, Людмила, отдать так же, как я отдал, как я предал ту женщину в голубом берете, хрупкую блондинку, унесенную водой. И тогда, желая дать Кипиле возможность — не шанс, — возможность проявить себя во всей его мерзости, осуществить себя до конца, желая дать ему все это, чтобы у него не было дороги назад, — я не подумал о том, что карьера предателя и палача строится на крови и страданиях невинных людей, я преступно не обратил внимания на это, я думал только о возмездии и в ослеплении ненавистью предал их. И поэтому (мне не пришло в голову это тогда) наши с Кипилой пути могут и не скреститься, они могут — самое страшное — слиться в один. И если говорить о жертве, Людмила, то, может быть, я и имел бы на это право, но тогда я не понимал, что только добровольная жертва есть жертва, а может быть, я и понимал это тогда, но как все, другой стороной сознания, и предпочел не заметить. Вот почему мне так необходимо почувствовать ту боль и тот ужас, которые я принесу Кипиле. Я хотел тогда стать прокурором, но смогу ли я быть свидетелем на том суде? Во всяком случае, я готов понести наказание.
Умалишенные и заключенные лишены права голоса. Примечание к одной из статей Великой Сталинской Конституции — не помню, какой.
— В конце концов, никто не обладает истиной и поэтому даже абсурдная точка зрения не свидетельствует о психической болезни, — сказал однажды мой доктор. — В психиатрии речь идет лишь об осознании (признании) существующих законов.
— Значит, и абсурдных тоже, — провокаторски уточнил я.
— Вы передергиваете, — ответил доктор. — Ведь мы говорим не о правилах поведения, а о законах. В том числе и о физических законах. Ведь они не стесняют наших законов.
Не стесняют, конечно. Свобода — это осознанная необходимость, и это положение было блестяще доказано на примере двух категорий лиц, не пожелавших эту необходимость осознать — не осознав, не обретешь свободы. Это — забавное равенство, Людмила, равенство умалишенных и заключенных перед законом. Но безумие у групп, партий, народов, эпох и так далее, там, где разум подчиняется воле... Однако здесь какая-то логическая ошибка: не могут же они все быть заключенными. И для себя над ним стоило бы задуматься так же, как над серебряной каплей, упавшей с твоей руки — ведь здесь тоже была какая-то ошибка, — но пока это всего лишь силлогизм, не более.
А ты замечала, что наш народ ужасно молчалив? Ведь те слова, которые мы произносим... Я уже говорил о том, что они ничего не выражают. Эти слова, которые у других народов исполнены глубокого смысла, у нас они существуют лишь для того, чтобы заполнять образующуюся в общении пустоту. Это от застенчивости, Людмила, от невозможности глядеть друг другу в глаза. Есть, правда, и такие слова, которые оставили глубокий след в наших душах, но их лучше бы никогда не произносить. Эти слова относятся к молчанию. Молчание страшная вещь — не стоит путать его с тишиной. В молчании, во всеобщем молчании, Людмила, каждое слово подвергается толкованию. И эта учительница... Действительно, она, наверное, сама виновата: она нарушила закон молчания, закон «омерта». Она затерялась где-то на этих заполненных волей и снегом пространствах, лишенная голоса, лишенная свободы, по-видимому, лишенная разума.
Мы с Прокофьевым стояли над оврагом, и откуда-то издалека, с одного из окрестных холмов до нас донесся уже превращающийся в эхо протяжный и гортанный тарзаний крик.
Он не признавал никаких законов, в том числе и объективных. К тому же он не умел говорить, но у него был голос и он кричал. Он не осознал свободу как необходимость, и это было первое яркое явление в моей сознательной жизни — с него-то все и началось. Это была настоящая идеологическая диверсия — я готов с этим согласиться. Наше неповоротливое общество не было готово отразить нападение дикого супермена, оно сначала просто не обратило внимания на него. Правда, взрослые, интеллигентных профессий родители, не пропустившие, впрочем, ни одной серии знаменитого боевика, что-то там говорили о пустоте и бессодержательности фильма, но тогда, когда над городом впервые раздался его призывающий к неповиновению крик, общество в целом было занято другими проблемами: разоблачением сионизма и воспитанием служебных собак. Затем, когда началось развенчание, чуждая идеология проходила инкубационный период, но спустя недолгое время, когда гальтские граждане на основании последних призывов перешли к более цивилизованным формам людоедства, они вдруг с изумлением и негодованием обнаружили, что крамола вызрела в их собственных домах. Это был шок: их дети, их взлелеянные, выхоленные, упитанные и воспитанные, спасенные от голода, отравленных троцкистских конфеток и мороженого с толченым стеклом, от влияния злобных евреев и ницшеанства, их бесценные гальтские дети вдруг обернулись какими-то заморскими монстрами. Эти счастливо перенесшие детство чудовища теперь приносили в школьных портфелях подпольно записанные хищными вредителями на рентгеновских пленках иностранные песенки, перешивали отцовские вышедшие из моды штаны и втихомолку смеялись над родителями. Их представление о Западе по-прежнему строилось на информации с агитационных плакатов и карикатур («В Америке каждые три с половиной минуты совершается преступление». «Джаз — музыка толстых».) и поэтому бытовавшие в их среде куплеты несли в себе как побочное воздействие патриотизма довольно странные мотивы: