В нашем безоблачном детстве граница была прочерчена четко, и мы твердо знали: добро живет здесь. Теперь голос добра доносился оттуда, издалека, из-за океана, и все, что там было, было хорошо: хороши были небоскребы и рекламы, кадиллаки, кока кола, порнография и жевательная резинка, хорошо было танцевать буги-вуги, гулять по Бродвею и грабить-убивать — стиляги принимали западный образ жизни в целом, не отвергая ничего.
Затерявшиеся эхом в горах и стихшие там тарзаньи крики сменились еще недавно запрещенным (при Звере и это было запрещено) фокстротом «Блондинка», но теперь подросшие гальтские дети носили тарзанью прическу, и это был первый симптом начинавшейся болезни. Наши старомодные учителя подозрительно присматривались к нам у входа в класс и время от времени кого-нибудь посылали в парикмахерскую и как всегда из патриотических побуждений с высокомерным презрением отзывались о Русском народе.
— Где уж русским за модой гоняться, — говорил наш директор, известный гальтский поэт и пламенный патриот.
Но стиляги подобными мнениями не смущались. С карикатур они перенимали фасоны штанов и рубашек и манеру носить галстук, учились танцевать у эстрадников, пародирующих иностранные танцы. Они понимали, что все это не настоящее, что это только пародия, но они были согласны и на пародию, согласны были выглядеть нелепо и смешно, лишь бы не быть похожими на своих запуганных, дрессированных родителей, и они подобно гёзам, с гордостью носившим презрительную кличку, воспринимали как похвалу, как высшее признание все придуманные для них оскорбительные прозвища и старались соответствовать им. Урод? — хорошо. «Соберемся уродов десять-двенадцать», — говорил молодой человек, договариваясь с кем-нибудь о предстоящей вечеринке. «Исказимся!» — предлагал стиляга своей дико раскрашенной подруге, и они действительно искажались в каких-то удивительных не похожих на западные, но, главное, не похожих на разрешенные танцах. Они выражали свой протест в эпатирующих лозунгах, в матерных сатирических куплетах, в тайных оргиях, в групповом сексе...
«Выдающиеся эпохи в нашей жизни — моменты, когда у нас хватает смелости худое назвать хорошим». И эта эпоха, названная впоследствии оттепелью, во многих отдельных умах несомненно была выдающейся, хотя официальная пропаганда обозначила ее как эпоху возросшей комсомольской активности в деле освоения кукурузы и целины. Именно в этот период развития социализма ядовитая гадина Джойнт под шумок проделала в тех самых отдельных умах свою разрушительную работу. Да, конечно же, Джойнт. В доказательство можно привести еще одну цитату из Ницше: «...евреи выполнили тот фокус выворачивания ценностей наизнанку, благодаря которому жизнь на земле получила на несколько тысячелетий новую и опасную прелесть...». Да, как теперь очевидно, следы вели в Джойнт, но некому больше было обратить на это внимание. У Лидии Тимашук уже отобрали полученный за бдительность орден, а Ольга Петровна больше не появлялась в нашем городе, чтобы процитировать Ницше.
Нет, следы больше не вели в Джойнт, но от саксофона до финского ножа по-прежнему был один шаг. «От малого до великого», — сказал Наполеон, но в то время (не его время я имею в виду), в то время никто не обратил внимания на подозрительное сходство этих сентенций, может быть, потому, что малое тогда казалось смешным. Однако те, кто и в это смутное время сохранил принципиальную бдительность, кто распознал ползучего гада космополитизма, под разными именами проникавшего теперь повсеместно, эти герои вовсе не считали малое смешным. Они чувствовали всю опасность идеологической заразы и с тревогой прислушивались к зловещему крику белой обезьяны. Они помнили слова Бонапарта, и они были согласны на свержение памятников, как раз потому, что не желали негативного воздействия памяти на возбужденные в то время умы. Это странный парадокс: верность заветам Вождя требовала искоренения памяти о нем.