— Ну что, пришел? — спросил один, маленький, въедливый по виду и, вероятно, что-то имевший на уме.
— Пришел, — торжественно ответил другой, высокий, благообразный, худой, и с чувством, чуть ли не со слезой перекрестился.
— А сынок-то твой? — едко спросил маленький. — Он-то что ж?
— Мой сын сюда не придет, — с гордостью ответил высокий, — он коммунист.
Честное слово, он сказал это с гордостью. Этот диалог меня поразил: в этом был какой-то героический отказ от своей личности, осуждение своей собственной веры как дурной привычки, как порока. Нет, феноменальная загадка, не разрешенная мною до сих пор. Может быть, это и не имеет отношения к тому, о чем я вообще говорю — мне кажется, что имеет, — но не буду на этом останавливаться. Тогда Кипила вступил в бригаду содействия милиции, так называемый Бригадмил, и с группой других таких же подонков хулиганил на законном основании, распарывая узкие брюки гальтским и приезжим модникам помоложе, обстригая ножницами коки, сменившие к тому времени тарзаньи прически, и срывая экзотические галстуки с пальмами и обезьянами. Впрочем, я сказал, на законном основании? Вряд ли все это делалось на основании каких-нибудь законов, указов и постановлений, но ведь и погромы в царской России происходили не на законных основаниях. Нет, Кипила всегда действовал от имени общества и всегда апеллируя к самым низменным его инстинктам. По вечерам, выложив воротничок голубой, шелковой бобочки на лацканы пиджака, он со своей свитой фланировал по набережной в вечно праздничной в Гальте толпе, строго посматривая на артистически модно одетых старичков, но они для него были недосягаемы. С ночного, тогда еще не огороженного пляжа, слышны были всплески, отзвуки особенно громких разговоров и смех еще многочисленных в этот час вечерних купальщиков, и с танцплощадок, расположенных на гальтских холмах, доносился модный в этом сезоне фокстрот «Блондинка».
И это была настоящая хрупкая блондинка, танцевавшая фокстрот с шатеном немного за тридцать, крепким, мужественным и — мы с Прокофьевым знали это — умевшим постоять за себя. Мы наблюдали эту пару сквозь проволочную сетку летней площадки ресторана «Магнолия», загадочную и обособленную в пьющей и танцующей толпе веселых, фамильярных курортников, тоже танцующую или беседующую за отдельным, накрытым крахмальной скатертью столиком с букетом хризантем в тяжелой, хрустальной вазе и с бутылкой белого, прохладного даже на вид вина. Они разговаривали, видимо, о чем-то серьезном, потому что мужчина время от времени глубоко затягивался сигаретой и надолго задумывался, но их слова были заглушены музыкой и я не понял смысла. По столу он пододвинул к ней какой-то конверт, и она убрала его в сумочку. Я видел ее лицо, когда она на мгновение обернулась с улыбкой на ярко накрашенных губах, с той улыбкой, которая сходит с лица. Впрочем, эта иллюзия могла возникнуть из-за того, что ее лицо было размыто проволочной сеткой, да и длилось это какие-то доли секунды. Эта пара, вероятно, была не из Гальта, но никто не смог бы утверждать этого наверное. Мужчину мы с Прокофьевым однажды встретили в парке, недалеко от санатория, носившего прежде имя организации, которой он принадлежал, а теперь переименованного в «Гальт». Он шагал по песчаной дорожке через обширную лужайку с еще сохранившимися следами от недавно разрушенных статуй, и внезапно поднявшийся ветер откинул полу его светло-серого пиджака, и под откинутой полой мелькнула на секунду торчащая из-за пояса черная рукоятка револьвера. Он застегнул пиджак, подмигнул, ослепив нас белозубой улыбкой Эрола Флина на загорелом лице, и прошел по дорожке дальше. Завороженные, мы долго смотрели вслед удаляющейся фигуре супермена.
«А как же летчики? — думал я. — Неужели их больше не будет?» И правда, Людмила, мы как будто больше не видели их с тех пор... И честно говоря, мне было даже как-то грустно, так же грустно, как когда-то в детстве от мысли, что последняя война досталась не мне, и мне не выпало быть героем. А этот супермен... Я влюбился в него сразу за его мужественный вид, за черную рукоятку револьвера за поясом под пиджаком, за его крепкую, жестковатую улыбку и даже за хрупкую блондинку, которая, видимо, любила его.
Вечером, когда фокстрот «Блондинка» гремел на дощатой эстраде ресторана и бледные хризантемы покачивались над нетронутым бокалом вина, пресыщенный жизнью игрок и житель больших городов сидел под высокими пальмами на широкой каменной террасе над океаном и смотрел на разливающийся по воде закат. Первые томики Александра Грина появились тогда после многолетнего забвения, и мы с Прокофьевым, открыв его для себя, по многу раз и каждый раз все с тем же интересом перечитывали каждый рассказ, каждую повесть. Он был для нас продолжением фильмов с Эролом Флином, отдушиной в нашем казенном воспитании. Но кроме элегантного героизма голливудских звезд здесь было то, чего нам так недоставало в нашей бедной гальтской юности: роскошные красавицы и роскошные туалеты; казино и рестораны, уже не привлекающие разочарованных героев; несчастная любовь, удары безжалостной судьбы и печальные эпилоги. И было естественно для меня воплотиться в случайно встреченного супермена и после меланхолического разговора с хрупкой блондинкой за столиком приморского ресторана, мужественно покачнувшись, уйти на пустынный берег и под рев девятого вала прижать к виску красивый, блестящий револьвер. Это был не единственный мотив, который занимал тогда мое воображение — у Грина было достаточно сюжетов, чтобы облекать в них мои даже вполне реальные переживания. Одним из них была моя отложенная месть Кипиле, и то что она была отложена, произошло отчасти под влиянием Грина, хотя и то, что я говорил по этому поводу до сих пор, мне кажется правдой. Но в юности...