— Ты знаешь, ее похитили, — прошептал он.
— Как! — воскликнул я (настолько неожиданным было для меня это заявление Прокофьева), но это предположение как будто начинало что-то объяснять в поведении хрупкой блондинки.
— Но ведь она любит. Любит этого человека, — все еще держался я.
— Видимо, — сказал Прокофьев. — Да, — подтвердил он, но не знаю, кого он имел в виду.
Однако с появлением фокстрота «Блондинка» это стало единственным сюжетом, который мог нас удовлетворить.
Позже, когда в университете я увлеченно занимался правом и некоторыми смыкающимися с ним науками, в одной американской статье о социологических исследованиях в криминологии меня заинтересовало одно место, которое в целом не показалось мне относящимся к моему вопросу, но вывод ударил меня в лоб, и тогда я по-новому перечел его.
«Документ, составленный субъектом... предельно далек от объективной действительности, но точка зрения субъекта на данную ситуацию, его собственная оценка может показаться наиболее важным элементом для толкования. Ибо его поведение в данный момент теснейшим образом связано с тем, как он оценивает ситуацию, причем эта оценка может быть выражена либо в терминах объективной реальности, либо в терминах субъективной оценки — «как если бы» это было так... Если человек оценивает ситуацию как реальность, она становится реальной по своим последствиям».
Да, вывод ошеломил меня, и теперь я думаю: не я ли своим согласием подготовил преступление и (я уже говорил об этом) не расследование ли предшествовало ему?
Но что касается расследования, то оно началось с серебряного стаканчика, именно с него, потому что до этого, а особенно после разговора с Виктором, я был в нерешительности, но после своей первой ставки я перестал раздумывать над этим вопросом: я уже был согласен стать следователем, стать прокурором, согласился принять участие в этой игре, то есть заранее согласился на преступление. И в тот день, когда мы нашли этот стаканчик, мы еще ничего не знали о проигравшемся здесь игроке. Мы в тот день только напились из него вина, позорно напились, до того, что потом еще два часа блевали в овраг, а об игроке нам стало известно уже потом, когда мы разыгрывали этот стаканчик здесь, на склоне невысокого холма над оврагом. Нам пришло это в голову как романтическое гриновское действо, как символическое действо, но оно еще ничего не символизировало для нас, во всяком случае ничего конкретного, мы просто как бы разыгрывали удачу. Но мы тогда забыли одну формулу, наш тост, ведь мы пили из него за наше безупречное будущее: оно тремя кубиками выпало из этого стаканчика как неслыханная удача. Кости? — даже в период борьбы с космополитизмом это не было проблемой в нашем тогда еще не таком знаменитом курортном городе. В то время, когда по мановению уже дряхлеющей руки наша страна стремительно дичала в горделивом отказе от западных обычаев и традиций, и даже привычка к черному кофе могла стать достаточным поводом для доноса, принадлежавшая городскому дворцу пионеров бетонная площадка для катания на роликах из-за своего космополитического названия «скетинг-ринг» была срочно обнесена проволочной сеткой и переделана в танцплощадку; крокетный инвентарь изломался и его перестали выдавать, а кегли пропали сами собой. Но кости... Нарды, ввиду их восточного происхождения, не подверглись репрессиям: во всех бесчисленных садах и парках нашего города толстые армяне-чувячники и пожилые усатые греки с огромными трубками, последние отпрыски гальтских негоциантских фамилий, с чуть заметным одобрением на высокомерных лицах следили за игрой пузатых бонвиванов, обмениваясь иногда неторопливыми репликами на незнакомом языке.
— Пэнджю — ек, — объявлял толстый мафиозо, с треском выбросив кости на лакированную клетчатую доску с бортиками по краю. — Это ставлю, это — ек.