«По отношению к женщине, например, наименее притязательный довольствуется правом располагать ее телом и удовлетворением полового чувства и считает это достаточным знаком обладания ею; другой, наделенный более требовательной и недоверчивой жаждой обладания, считает подобное владение сомнительным, кажущимся и желает более тонких доказательств; прежде всего, он желает знать, только ли женщина отдается ему, или же она готова бросить ради него все, что имеет или чем дорожит. Только тогда он считает, что владеет ею. Третий, — (но до этого просто не дошло, Людмила), — третий, наконец, не останавливается и на этом в своей недоверчивости к жажде обладания. Если женщина всем жертвует для него, он задает себе вопрос, действительно ли она это делает для него, каков он есть, или для миража, который она создала себе вместо него: чтобы чувствовать себя любимым, он хочет, чтобы она знала его до последних глубин его души, он имеет смелость дать разгадать себя. И только, если она не обманывается в нем, если она любит его за сокровенные уголки его души, за его скрытую ненасытность, так же сильно, как за доброту, терпение и ум, только тогда он чувствует себя полным обладателем своей возлюбленной».
Так о каких же глубинах, о каких сокровенных уголках души может идти речь, если ты вообще ничем не пожелала пожертвовать для меня? Только твое тело, Людмила, тело, которое ты отдала на поругание, даже не спросив, хочу ли я надругаться над ним.
Но, в конце концов, не в этом дело, и я говорил тебе о памяти, которая и среди них позволяет мне остаться одному. Да, это правда, она обманывает меня, задерживая в тех моментах, которые давно и безвозвратно ушли. Это так, и я не отрекаюсь от этого, но она сохранила для меня мою жизнь, как одну непрерывную ленту, на которой даже сны и галлюцинации заняли свое место в общей реальной непрерывности. Она сохраняет для меня меня самого в каждую секунду моего бытия, и пусть она искажает мое представление о времени, которого, впрочем, все равно не существует, пусть она замкнется в кольцо, даже в кольцо Мёбиуса — это не важно, — она единственное спасение, единственный порядок, единственная гарантия от безумия, того — ты помнишь? — у групп, партий, народов, эпох... потому что она позволяет мне остаться одному.
Но вот вопрос: так ли уж удалось мне сохранить свое одиночество? Не следовало ли мне исключить из моей памяти будущее, чтобы он сохранилось? Ведь я говорил тебе, что ненавижу всех, кого встречаю на своем пути, и если я вступаю хотя бы в такие отношения с ними, так ли я одинок? Мои враги — они всегда со мной. Как-то в разговоре с одним культурным французом, гошистом и преподавателем Загадочной Русской Души в Новой Сорбонне, я услышал довольно остроумное замечание об этом феномене:
«Русский по природе своей христианин: он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы любить их».
И боюсь, что это не просто французское остроумие, потому что если мы включаем в свою память наших врагов, если мы бережем и пестуем свою ненависть к ним, то не значит ли это, что мы позволяем им создавать нас? Тогда, значит, и Зверь, и Кипила стали для меня святыней, ведь я храню их в памяти рядом с тобой. И теперь, возвращаясь к тому моменту, когда я стоял над оврагом с наганом в руке, я думаю, что, отложив казнь, я поставил будущее на пути настоящего; пожертвовав возмездием ради правосудия, я не Кипилу, я себя отдал в руки закона, того, который только суров.
Ну а расследование — боюсь, что все дело здесь как раз в кольце Мёбиуса, которое я, может быть, и некстати, уже здесь упоминал. Что такое кольцо Мёбиуса? Если взять достаточно узкую полоску бумаги и, завернув ее пропеллером — впрочем, о пропеллере речь впереди, — но если ее завернуть пропеллером и согнуть в кольцо, а затем соединить, то это и будет кольцо Мёбиуса. Когда же я говорю о памяти, как я ее до этого толковал, то совершенно не важно, какова она. Ведь дело было лишь в том, чтобы сохранить себя для той роли, что мне хотелось сыграть, однако сейчас, когда речь идет о расследовании, мне кажется, что именно она привела меня в западню, в ней заключен тот дефект сознания, который теперь мешает мне дойти до конца. Просто я не вижу этого конца: не вижу, где кончается преступление и начинается расследование, или, наоборот, не вижу, где кончается расследование и где начинается преступление. До сих пор я говорил, что не знаю, что раньше и что потом — точно ли сначала произошло преступление или расследование предшествовало ему, и не явилось ли расследование причиной преступления. Я говорил, что, согласившись играть в эту игру, я, возможно, согласился на преступление, благословил, морально подготовил его, позволил ему войти в мою жизнь. Но это вопрос морали, слишком общий вопрос, и пока не будем останавливаться на нем. Сейчас — о кольце, о том, что оно представляет собой замкнутую плоскость. Если приставить к этой ленте карандаш и двигать его вдоль кольца, непрерывная линия пройдет по обеим сторонам бумажки и придет к своему началу. И я условно говорю, что по двум сторонам, потому что замкнутая в кольцо Мёбиуса, эта бумажка имеет только одну сторону. Здесь-то и есть тот дефект сознания, который я ищу. И однажды я рассказывал тебе о сеансе гипноза, о том, как человек не мог найти выход с эстрады, где проводился сеанс. Я думаю, что, может быть, этот выход находился в измерении, недоступном, скажем, двумерному, сознанию сомнамбулы, то есть просто в третьем измерении, видимом всякому другому.