«Чуть узенькую пятку я заметил».
Но ведь и Дон Гуан молил о милосердии. Уверяю тебя — он не лгал.
А та... Она была способна на трагическую роль, но это все равно было ролью, потому что милосердие не было свойством ее характера: ей нужна была великая миссия и великая цель, и непременно выдуманная, потому что великая цель бывает только выдуманной, как выдумана та страна, карта которой покрывала стол, стоявший в башне над городом. Вот ради нее, ради этой страны она и готова была пожертвовать всем, даже мной, партнером и зрителем, но ведь партнером может быть и кто-то другой. И меня интересовало, определен ли этот другой хотя бы в идеале или это может быть любой другой. Но я предпочел бы, чтобы это был любой другой, чтобы у нее не было посторонних интересов, вот тогда я смог бы поверить в ее любовь. И теперь я повторяю тебе цитату из Ницше, которую я уже приводил, но здесь ты сможешь понять ее уже на другом уровне.
«По отношению к женщине, например, наименее притязательный довольствуется правом располагать ее телом и удовлетворением полового чувства и считает это достаточным знаком обладания ею; другой, наделенный более требовательной и недоверчивой жаждой обладания, считает подобное владение сомнительным, кажущимся и желает более тонких доказательств; прежде всего, он желает знать, только ли женщина отдается ему, или же она готова бросить ради него все, что имеет или чем дорожит. Только тогда он считает, что владеет ею. Третий, наконец, не останавливается и на этом в своей недоверчивости к жажде обладания. Если женщина всем жертвует для него, он задает себе вопрос, действительно ли она это делает для него, каков он есть, или для миража, который она создала себе вместо него: чтобы чувствовать себя любимым, он хочет, чтобы она знала его до последних глубин его души, он имеет смелость дать разгадать себя. И только, если она не обманывается в нем, если она любит его за сокровенные уголки его души, за его скрытую ненасытность, так же сильно, как за доброту, терпение и ум, только тогда он чувствует себя полным обладателем своей возлюбленной».
Так вот чего я хочу: я хочу твою душу, Людмила, и за нее я готов отдать твое тело. Вернее, я хочу, я жажду отдать его, отдать на поругание любому другому, даже если этим другим буду я, отдать на поругание журналам, на поругание взглядам, только тогда я буду знать, что владею тобой.
Однако там вопрос не стоял о последнем: во-первых, потому что она вовсе не собиралась жертвовать хоть чем-нибудь для меня, а все для той же великой, то есть выдуманной, цели; во-вторых, я не хотел от нее никакой жертвы и вообще считал это владение сомнительным, — но здесь, с этой хрупкой блондинкой просто ничего не было кроме той роли, которую она играла, а что касается меня, то меня можно не брать в расчет: я был партнером или зрителем в этой игре, мальчиком, перебирающим порнографические открытки, и я хотел, чтобы ей было все равно, я ли это или кто-то другой, но при этом я хотел, чтобы это был я. И мне нужен был этот эксперимент, чтобы доказать ей, а не мне (поскольку я и сам это знал), что на моем месте мог бы быть кто угодно другой, что для нее здесь нет ни капли моей личности, потому что эти журналы издаются огромными тиражами, и все это только изображение, вовсе не документ, так же, как и ее роль — только роль. Какие уж тут разговоры о сокровенных уголках души.