Однако не о Родине идет речь — Родина это так, лирическое отступление, не более, и ее ошибка была вовсе не в том, что в качестве Родины она навязывала мне давно отмененное географическое название вместе с несуществующим народом и его духовными ценностями. То есть она, конечно, и в этом ошибалась, так как представляла мою психологию по избитой модели «загадочной русской души», видимо, усматривая в моих возражениях на этот счет некое юродство или эпатаж, рассчитанный на нее, но, повторяю, не это было ее роковой ошибкой. Главной ошибкой было то, что, уже ошибаясь насчет моей психологии, она еще раз ошиблась из-за того, что не учла даже эту ошибочную модель. Она думала, что я так спокойно дам наставлять себя на путь истинный, что мои высказывания, мои рассуждения происходят из оскорбленного избитыми или модными истинами ума. Ничего подобного, Людмила, я, пожалуй, готов был бы признать все эти истины вместе и любую из них в отдельности, но, к несчастью, к моему несчастью, Людмила, то были чувства, одни только чувства, в чистом виде. Я, разумеется, не открыл ей своих подлинных намерений, но я имею в виду не расследование — я же говорил о своих чувствах, — а свои намерения относительно ее особы. Я очень смеялся над ее вопросом о женщине в голубом берете: она думала, что это живая, реально существующая женщина. Но кто знает? Может быть, случайно она в своем неведении оказалась глубоко права, потому что именно благодаря этой женщине так называемая реальность кажется мне фиктивной до тех пор, пока я не получу подтверждение извне.
Да, я говорил тебе о падении ангелов, но теперь я не уверен, что это было падением, потому что мы в конце концов расстались, Людмила, расстались до завершения эксперимента. И, конечно же, ее жертва оказалась напрасной, так как это была не жертва, и я не принял ее, но и растлить ее мне не удалось. Я допускаю, что даже грех может быть совершен во искупление чужих грехов (моих, например), что он может не только выглядеть, но и на самом деле быть жертвой. Но теперь я не уверен в том, что она сможет достаточно далеко зайти в своем милосердии, ведь я не сказал ей прямо, чего я хочу от нее, и не получил согласия. Она сделала это в другом случае, там, где это действительно было принято как жертва, и сделала это по своей инициативе, а со мной... Я не сумел объяснить ей, что я — это не я, что для нее я не хочу иметь личность, иметь лицо, что я хочу быть ее безымянным пациентом, что я хочу быть анонимным — и это единственная русская черта, которую она могла бы во мне найти. Я не сумел, не осмелился объяснить, и она не поняла этого. Но тот разговор, который однажды произошел у нас ночью, когда я, в последний момент испугавшись потерять ее, потому что она была единственным, что связывало меня с тобой, — да, испугавшись в последний момент, я малодушно отказался, отрекся от своего самого заветного желания, потому что мне внезапно показалось, что она поняла меня и уже готова принести и эту жертву. Да, мне показалось, что она готова пойти как угодно далеко и расстаться со мной, и — иногда мне хочется верить в это — это был акт милосердия, но при всей своей анонимности, я был единственным, ради которого она бы это сделала. Она обнаженной грудью легла мне на грудь.