— Алло, Иверцев? — спросил я, услышав на том конце вежливый, безразличный голос.
— Да, это я, — сказали там. — С кем имею честь?
— Неважно, — прогнусавил я. — Есть маленькое предупреждение (мредумреждение). Очень советуем тебе сидеть спокойно и не рыпаться.
После недолгого молчания там спросили:
— Кто советует?
— Неважно, — сказал я. — Поступило такое предложение. Сидеть смирно, не рыпаться, а главное, не болтать языком.
— А как понимать это предложение? — спросил Иверцев, и голос его оставался таким же бесцветным и равнодушным. — Хотелось бы получить ответ поточнее.
— Ну что ж (чнож), — сказал я мерзким голосом, — скажу поточнее, чтоб потом не обижался, что тебя не предупреждали. Вчера к тебе заходил один любопытный. Так вот хорошо бы, чтоб он больше не заходил. Ну, а если зайдет, не болтай лишнего. Говори об искусстве.
Иверцев попытался еще что-то спросить, но я, сообщив ему о смерти Стешина, которого он, может быть, и не знал, пообещал ему такой же конец и повесил трубку. Я вышел из будки. Во рту было противно, как после долгой матерщины.
Я вошел в подъезд (теперь он не казался мне таким прохладным), прошел мимо лестницы к выходу во двор. Открыл дверцу, вывернул винты, отсоединил концы. Закрыл щит, но запирать уже не стал — не было времени. Я прислушался: все пока было тихо. Я прошел подъездом на улицу и услышал, как за мной захлопнулась тугая, тяжелая дверь. Дойдя до светофора, я перешел Литейный и остановился на той стороне, на углу. Отсюда был хорошо виден дом и подъезд Иверцева, но меня ему было бы трудно увидеть, если специально не искать. Теперь стоять и ждать, когда художник появится из парадной. Вот появился, вернее, выскочил, влетел в замедленное хаотическое движение разноцветных частиц чужеродным телом и заспешил, выбиваясь из общего ритма, в сторону Невского проспекта.
Одно удовольствие следить за таким «конспиратором» — в своем черном или почти черном костюме он выделялся в пестрой толпе, как муха на леденцах. Я пошел параллельно по своей стороне над мчащимися навстречу автомобилями — на той стороне они обгоняли его. Время от времени проплывавший над машинами и над людским потоком троллейбус на секунду закрывал Иверцева от меня, но тут же я снова находил его пыльную фигурку в пестрой толпе. Я только боялся, чтобы он не уехал на одном из этих рогатых чудовищ. Но нет, не уехал. Идя по разным сторонам Литейного, мы остановились на двух его углах, чтобы переждать мчащийся по Невскому непрерывный поток машин. На той стороне, от Владимирского до Фонтанки, над машинами и людьми, там колышутся красные флаги, струганные палки, значки, цифры, портреты — там, видно, готовятся к какому-то действию. На секунду в потоке автомобилей высвободилось какое-то пространство — сутулый человек на той стороне шагнул с тротуара и пробежал до белой полосы. Мне пришлось пропустить вильнувшую черную «волгу», отскочить назад, чтобы не попасть под другую, зеленую, потом микроавтобус, выскочив из первого ряда, устремился на меня, но я — уже на островке безопасности. Зеленый свет загорелся, но Иверцев на той стороне, он уходит по Владимирскому проспекту вперед. Обогнув задержавшийся на переходе пикап, я выскочил на тротуар и остановился, отрезанный от Владимирского марширующей толпой пионеров. Голоногие, в красных пилотках мальчики, девочки размахивают руками. Некоторые тащат палки с портретами, с номерами, с названиями дружин и отрядов, впереди рядом со знаменем шагает барабанщик.
Я занервничал. Иверцева мне уже не видно отсюда. Как бы мне прорваться сквозь эти шеренги, но в них ни одного просвета, и до конца колонны еще далеко. Бьют барабаны, болтаются на древках знамена, на оструганных палках на прибитых дощечках мелькают яркие буквы. Прошли красные пилотки, прошли голубые, снова пошли красные. Перед красными над чьими-то тонкими ножками проколыхало обвисшее знамя, еще барабанщик, за ним — двое. Светловолосый крепыш с полированной палкой. На палке — небольшой портретик ушастого мальчика в пионерском галстуке. Девочка с одухотворенным лицом несет на такой же палке дощечку с написанными под настоящие печатными буквами:
Сбоку огромными шагами марширует старуха в железных очках: ровесница Павлика, она была пионеркой в двадцатые годы, комсомолкой в тридцатые, в начале семидесятых она впала в счастливое детство. Седые космы торчат из-под красной пилотки, шагая ать-два она отмахивает деревянным автоматом в костлявой руке.