— Не надо, — сказал он, — не будем об этом. Я знаю, что вам нужно. Людмила? Сейчас я знаю не больше вашего.
— Но может быть, что-нибудь другое, — сказал я. — Если сложить...
— Может быть, — сказал Иверцев. — Я вчера не хотел вам ничего говорить, но сегодня...
Я попробовал вино — оно оказалось хорошим.
— Что-нибудь изменилось? — спросил я.
— Изменилось, — сказал Иверцев. — Я узнал, что она похищена.
— Я это знаю, — сказал я.
— Почему вы ее разыскиваете?
— По причинам личного свойства, — сказал я.
— Но она замужем, — возразил Иверцев.
— Кто он, — спросил я, — и почему он ее не ищет?
— Он ищет, — сказал Иверцев, — как может. Но он должен быть осторожен. Его в любой момент могут выдворить из страны. Он иностранный гражданин, швед.
— Вы с ним говорили?
— Я с ним не знаком, — ответил Иверцев.
— Вчера вы говорили другое.
— Вчера я не знал, кто вы, — сказа Иверцев.
— А сегодня знаете?
— Во всяком случае, я знаю, что кто-то очень не хочет, чтобы вы нашли Людмилу.
— Вы думаете, это власти? Думаете, не хотят выпустить ее из страны?
— Не думаю, — сказал Иверцев. — Впрочем, не знаю. Все может быть. Мне сегодня звонили и угрожали. Я понял, что это из-за вас. Оба они говорили измененными голосами.
Я поперхнулся вином.
— Оба? Когда звонили? — спросил я.
— Первый раз днем, где-то около полудня, а потом еще раз, часа полтора назад.
— Что говорили? — спросил я.
— Примерно одно и то же: угрожали, советовали «не рыпаться». Я понял, что это связано с вашим визитом ко мне. И с Людмилой, — добавил он, — с вашим интересом к Людмиле.
— Почему вы так решили? — спросил я.
— Они говорили о вас.
— Что именно?
— В первый раз мне сказали «не рыпаться», сказали, что вчера ко мне заходил какой-то фрайер и чтоб я держал язык за зубами. Но я не знал, что они имели в виду. Впрочем, я догадался, что дело касается Людмилы, поскольку вы ей интересовались. Догадался даже, что с ней не все в порядке. Тогда решил проверить.
— Так. А что говорили во второй раз?
— Да, в общем, то же самое: опять «не рыпаться», заниматься своими делами и не сходить с ума. Предупредили, чтобы я с вами не связывался.
— А как они меня при этом называли? — поинтересовался я.
— Никак, — ответил Иверцев. — Просто описали. Потом, правда, в конце разговора обозвали... — Иверцев замялся.
— Ничего, — сказал я, — это не важно. Когда я до них доберусь, они будут меня называть как-нибудь иначе. А что вы им ответили? — спросил я.
— О чем?
— Ну, они, наверное, спрашивали, что мне нужно.
— Я сказал, что вы интересуетесь живописью.
— Так. А они?
— Этот, что звонил позже, сказал, что когда человек интересуется живописью, он идет на выставку, а не шляется по мастерским. Еще сказал, что он знает, чем вы на самом деле интересуетесь.
«Кажется, здесь горячо, — подумал я, — кажется, я кому-то наступаю на пятки. Похоже, дело вообще касается художников. Интересно, каким образом?»
— Ну и что вы ответили этому типу насчет мастерских?
— Сказал, чтоб не совал нос не в свое дело. Сказал, что не испугался его приятеля и что он тоже не страшней.
— Так. А что он вам ответил?
— Вот-вот, — оживился Иверцев. — Это интересно: он как будто удивился. Он спросил, о каком приятеле я говорю. Я сказал, о каком.
— А он?
— Он сказал, чтоб я не пудрил ему мозги. Сказал, что никто мне не звонил. Я думаю, они просто недостаточно хорошо согласовали свои действия. Потом он сказал, что они с приятелем серьезные люди и не угрожают такими пустяками, как, например, «начистить портрет». Не очень верится, — сказал Иверцев. — Наверное, все-таки преувеличивает.
— Боюсь, что нет, — сказал я. Я глотнул вина. Оно показалось мне уже не таким приятным, как сначала — то ли оно уже согрелось...
Я взял из пластмассового стаканчика салфетку и написал свой телефон.
— Как вы думаете, почему они не ограничились одним звонком? — спросил я, хотя и сам знал, почему.