— Ну да. Ложь, которую ты хотел услышать.
— Может быть, нет, — сказал я.
— И ты что-нибудь узнал? — спросил он.
— Нет, — сказал я.
— Я говорил, что ты не добьешься от нее откровенности, — сказал Прокофьев. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. И ты можешь не заметить, как она подменит собой ту, другую, но может быть, ты хочешь этого?
— Может быть, так, — сказал я. — Может быть, это одно и то же.
— Может быть, ты и прав, — сказал Прокофьев. Помолчал. — Тополиный пух падает, — сказал он потом.
Я кивнул.
— Там было много тополей, — сказал Прокофьев. — Там тоже падал пух.
— Да, — отозвался я. — Падал пух, и танцевала блондинка.
— Блондинка в голубом берете, — сказал Прокофьев. — Я отправил ее вниз по ручью.
— Мы обещали вернуться туда, — сказал я. — Мы обещали.
— Случай представился, — сказал Прокофьев, — ты можешь вернуться. Ты можешь. Может быть, так развивается сюжет?
— Нет, — сказал я, — не так. Потому что у меня здесь дела.
Я повертел в руках стакан, отпил глоток. Что-то я хотел спросить у Прокофьева. Забыл, что.
— Людмила? — спросил Прокофьев.
Я промолчал.
— Или та, другая, которую Людмила подменила собой?
Я бы счел это оскорблением от любого другого, но с любым другим я бы и разговаривать об этом не стал.
«Подменила, — подумал я. — Кто кого подменил? Существует ли она вообще? Ведь она замужем. А может быть, это меня подменили? Той ночью, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, это случилось, в другой раз, тогда, когда я, отчаявшись и не зная другой возможности овладеть ею, отправил ее вниз по ручью».
— Как это произошло? — спросил Прокофьев.
— Что?..
— Как это произошло?
— Нагло и просто. Средь бела дня. Ее просто схватили, затолкали в машину и увезли.
Мы закурили. Прокофьев медленно водил пальцем по краю стакана. У него всегда была эта привычка, даже когда мы еще не пили вина.
— А что Людмила? — спросил Прокофьев. — Знает ли она что-нибудь?
— Что-то знает, — сказал я. — Что-то знает, но не хочет мне рассказать.
— Ей лучше рассказать тебе все, — сказал Прокофьев. — Если они будут знать, что мы знаем все, что знает она, расправа над ней станет бессмысленным делом.
— Она это понимает, — сказал я, — но она боится не за себя. Боится за тех людей, которые были похищены. Боится, что если я начну действовать слишком активно, то вспугну похитителей, и тогда они пойдут на все.
— Кто бы ни были эти люди, — сказал Прокофьев, — те, которых разыскиваешь ты, или те, которых разыскиваю я, а может быть, это одни те же люди, в любом случае они достаточно серьезны и пойдут на все.
— Я говорил ей все это и много больше, — сказал я. — Все бесполезно.
— Значит, она сама что-то затеяла, — вздохнул Прокофьев. — Тогда постарайся хотя бы блокировать ее, пока мы сами не разберемся в этом деле.
Я подумал, что это, наверное, как раз то, чего хотел звонивший мне бандит. Увы, это пока действительно было все, что я мог сделать для ее безопасности.
— Думаю, что это единственная возможность, — сказал я.
Я встал.
— Мне пора, — сказал я.
— Ты туда? — спросил меня Прокофьев.
— Нет, — сказал я, — у меня есть и другие дела.
Прокофьев, не вставая, кивнул мне, чуть улыбнулся.
— Не забудь сигареты, — сказал он.
Я положил в карман пачку и пошел узким проходом между столиками и людьми. В белых сумерках, ничего не освещая, слабо тлели розоватые фонари; маленький пьяный человек поджигал спичкой пелену тополиного пуха на бульваре, но ему это никак не удавалось. Я оглянулся: Прокофьев не смотрел мне вслед. Он сидел за столиком, катая между ладонями пустой стакан, и вид у него был совершенно усталый. Он встал из-за столика и пошел в конец кафе, к ларьку.
Пыльная электрическая лампочка желтым светом осветила прихожую, в приоткрытую дверь был виден грязный паркет, часть зеленоватой стены. Из стены торчали два скрюченных телефонных проводка. Я отпустил кнопку выключателя, осторожно, стараясь не касаться пыльных стен, прошел по коридору до поворота направо. Впереди забрезжил слабый сумрак, проникавший снаружи через кухню, я вошел. Сумерки съели углы, и предметы смутно угадывались в полумгле, только спинка венского стула двумя черными дугами четко рисовалась на бледном окне. Я прошел туда, открыл обе створки пыльной, до сухости рамы, выглянул из окна. Слева проходила толстая водосточная труба, она закрывала от меня соседнее окно. Внизу, во дворе было пусто, у противоположной стены стояла скамейка, и чахлое деревце на газоне обозначалось только какой-то бесформенностью на дне.