Однако все это не казалось мне обычным артистическим беспорядком. Может быть, я заранее был предубежден, но во всем этом мне казалось какое-то запустение, увядание и растущее безразличие хозяина, когда предметы перестают возвращаться на свои места и оседают, где попало. Разные бывают характеры, но мне казалось, что в такой обстановке работать невозможно. Тем не менее, художник, работал — это было видно по совсем свежим, невысохшим холстам, по раскрытому этюднику с палитрой, которую явно, если не сегодня, то вчера использовали. На крышке старого пианино, почему-то стоявшего на некотором расстоянии от стены, не было пыли — вероятно, кто-то здесь довольно часто или, во всяком случае, недавно на нем играл. Я предположил, что играл художник: наверное, он в свое время, как и сестра, учился музыке.
Он сидел посреди комнаты, перед столом, устроенным из какого-то ящика и планшета, покрытого чистым листом бумаги, на котором кроме пепельницы и пачки «Беломора», ничего не было. Сидел, откинувшись в высоком золоченом кресле рококо, у которого вместо одной из передних ножек была подложена пара кирпичей, но обивка, судя по рисунку и состоянию, была настоящей. Я понял, кого мне напоминала его сестра, но она была женщиной, да и ее прическа мешала увидеть сходство с известным портретом. Теперь же передо мной сидел Вильгельм Второй герцог Оранский с портрета работы Ван-Дэйка, прямой, величественный, невероятно красивый, правда, похудевший и очень бледный, лишенный нежной женственности того юноши, его горделивого и победного выражения. Но были те же прекрасные каштановые волосы вокруг тонкого лица, та же чуть оттопыренная нижняя губа и глаза той же глубины под высокими темными бровями.