— А как еще можно использовать художника? — спросил я. — Я имею в виду: как еще преступник может его использовать?
Услышал недоуменный смешок Иверцева, молчание.
— Нет, — сказал он, — не представляю, — еще молчание. — А почему именно как художника? — спросил он. — Ведь кто-то может захотеть использовать его и в других целях.
Черт возьми! В самом деле. Ведь кто-то может захотеть использовать его в и других целях. Я, например...
Я поблагодарил Иверцева и положил трубку. Отпил из стакана глоток воды. Она все равно была теплой.
Я прошел в комнату, подошел к окну, присел на подоконник. В ясно видимом воздухе ангел по-прежнему плыл над пульсирующим пейзажем — мне было его не понять.
— Мне не понять тебя, — сказал я ему. — Мне, здоровому, самодовольному субъекту, не художнику и даже не наркоману. Мой светло-серый ангел, — сказал я. — Каждого, кто видел его или знает о его местонахождении, просим сообщить в ближайшее отделение милиции, в сельсовет или в поселковый совет. Не пытаться задерживать самостоятельно: преступник может быть вооружен, владеет приемами карате. Нет, — сказал я. — Я не сообщу о тебе в ближайшее отделение милиции, ни в сельсовет, ни в поселковый совет, я сам доберусь до тебя, самозванец.
Я встал и подошел к шкафу. Там, в нижнем углу, в сером футляре стояла пишущая машинка. Я вытащил ее оттуда, поставил на стол, снял футляр. Достал из кармана черновик письма, развернул, положил его рядом с машинкой. И тогда сел и в пять минут отбарабанил текст письма.
Я взял лежавший на крышке приемника, оставленный мне Прокофьевым конверт, сложил письмо пополам и вложил туда. Я бодро улыбнулся хрупкой блондинке.
— Ты тоже ангел, — сказал я, — но я никому не скажу о тебе.
Я вышел на кольце, и трамвай, обогнув ветхую церковь, на которой не было ни ангела, ни креста, остановился с той стороны — вероятно, у них там была диспетчерская или что-то такое, — а я прошел узким, мощеным, раскаленным добела переулком и на проспекте, не сворачивая к переходу, дождался просвета в потоке машин и, перебежав на ту сторону, шагнул на тротуар. Там, немного правее противоположного угла, трехэтажный дом с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью, и дом золотился. С левого края до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, там, на одном из них была пальцем прочерчена непонятная надпись ТНОМЕР; справа была парикмахерская, в том помещении тоже был ремонт, однако тени от сорванных букв ясно читались над обоими окнами. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними, и успел заметить, как мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять, но это было уже за моей спиной. Дверь захлопнулась.
Забранные решетками окна были распахнуты настежь, но это не добавляло прохлады. Мой шеф был одет в легкий кремовый пиджак и черные брюки, и в этом костюме был похож на эстрадного администратора. Я сел, но прежде передал ему конверт с хрупкой блондинкой на нем и с отпечатанными листками письма внутри. Он взял конверт, остановился у стола, недоуменно смотрел на хрупкую блондинку. Внезапно расхохотался.
— Долго искали? — спросил он, помахав блондинкой.
Вынул из конверта письмо, а блондинку положил на стол, присел на край стола и быстро пробежал глазами письмо. Вернулся к какому-то пункту, улыбнулся, поднял на меня глаза, улыбнулся снова.
— Приятно сознавать, что у твоих сотрудников есть чувство юмора.
А мне было приятно сознавать, что он сказал «сотрудников», а не «подчиненных», однако я спросил:
— Вы о чем?
— Я об этом галантерейном названии: сначала мне показалось, что вы... гм...
— Тупица, — подсказал я.
— Ну, может быть, не так резко, — он углубился в письмо.
Пока шеф читал, я сидел в кресле и обмахивался взятой со стола газетой. Шеф крякнул, я встал и подошел к открытому окну. Ничего замечательного — ни кустика, ни деревца, ни кошки — чистый, прямоугольный, асфальтированный двор, окруженный тремя этажами. На ярком асфальте и на скате коричневой крыши напротив резкая тень, сложная, как от купы деревьев, и только одна дверь выходит во двор, но и она закрыта, может быть, заколочена. Из открытого расположенного по диагонали окна во втором этаже какой-то старичок, сняв темные очки, с любопытством посмотрел на меня. Я отошел от окна.