Доктор положил письмо на стол, прихлопнул ладонью.
— Все очень хорошо, — сказал он. — Классический образец крючкотворства. Не откажетесь выпить?
— Конечно.
В старинном шкафчике красного дерева у него был роскошный набор, из того что не купишь за советские деньги. Я выбрал виски, положил два кубика льда. Шеф приготовил себе что-то прозрачное, но сложное, тоже со льдом. Можно было позвенеть льдинками в стакане, я позвенел.
— Приобщаюсь к элите, — сказал я, — Скажите, а мне теперь тоже будут такое давать?
— Я привезу вам чего-нибудь из Москвы, — сказал доктор. Он усмехнулся. — Ну а теперь о деле. Я уезжаю в Москву. С этой бумагой, — он коснулся письма. — Мне нужно будет подписать его и получить к нему еще одно — из министерства. Когда я вернусь, мне нужен будет толковый и ответственный человек, которого я смог бы послать с этими письмами в командировку. На завод. Вы говорили о вашем друге. Кто он?
— Прокофьев, — сказал я. — Он работал следователем, но вообще очень знающий правовед.
— Вы что, учились вместе?
— Да. В университете. Впрочем, и раньше. Вообще я знаю его с детства.
— Ну что ж, — сказал он. — Познакомьте нас, когда я вернусь. Но, вообще-то, я предпочел бы командировать на этот завод вас: вы знаете, насколько это тонкое и ответственное дело. Это видно по составленным вами документам. Мне кажется, никто не справится с этим лучше вас.
— Мы же договаривались, — сказал я.
— Нет-нет, — сказал он, — конечно, я не настаиваю. Но кто кроме вас отказался бы от поездки на Юг, да еще летом, когда здесь просто нечем дышать.
— На юг? — сказал я. — А куда именно?
— Гальт.
— О-о! — сказал я. — Такой город.
— Бывали? — спросил директор.
— Я там родился, — сказал я.
— Вы? — сказал директор. — Оттуда? Тогда кому же кроме вас?
Я вздохнул.
— Прокофьеву, — сказал я. — Он тоже оттуда. Мне, к сожалению, необходимо быть в Ленинграде. Я говорил вам: меня здесь держат личные дела.
— Ну что ж, — сказал директор. — Давайте вашего Прокофьева.
Он открыл ящик письменного стола и, достав оттуда небольшую черную папку, вложил в нее письмо.
— Возьмите, — он протянул мне конверт. — В министерстве не оценят вашего юмора. Ну, — сказал он, приподнимая стакан, — за наши успехи.
Я звякнул льдинками.
Рассеянные цветные пятна витража окрашивали сухую, белую в прошлом поверхность и исчезали на закруглении подоконника, появляясь внизу на кафельных плитках площадки. Вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. В самом деле, на лестнице стояла полная, даже с улицы не нарушаемая тишина. Я нажал круглую кнопку на черной, старомодной коробке звонка и немного подождал. Здесь было не так накурено, как на площадке третьего этажа и немного чище. Кафельный пол был недавно вымыт, и на нем отчетливо выделялся белесоватый квадратик от выломанной плитки. Снова нажал кнопку и на этот раз подержал немного дольше. Опять подождал.
За дверью послышались шаги, как мне показалось, женские, и дверь без всяких предварительных вопросов открылась. Это, и правда, была женщина. Насколько я сейчас мог рассмотреть, хрупкая, изящная и, возможно, блондинка, но в коридоре было сумрачно и, войдя с ярко освещенной площадки, я не сразу разглядел ее лицо.
— Разве Евгений не говорил вам, чтобы вы спрашивали, прежде чем открыть дверь? — спросил я, стоя уже в коридоре.
Женщина отступила на шаг и протянула обе руки вперед, как бы защищаясь.
— Разве он не говорил вам этого? Ведь вы же не знаете, кто я, — сказал я, делая следующий шаг и закрывая за собой дверь. Я почему-то сразу понял, что она в квартире одна.
— Кто вы? — прошептала она. Я по-прежнему почти не видел ее, но в ее голосе мне послышались страх и удивление.
— Можно войти? — спросил я. Я еще не придумал, кто я.
— Входите. Я здесь одна.
Я не понял, что она хотела этим сказать.