— Ну, — сказал он. — Будете рассказывать или, по своему обыкновению, слушать?
— Ни то, ни другое, — сказал я. — Сначала хочу вас кое о чем попросить. Узнайте, пожалуйста, через своих, не появлялся ли последнее время на черном рынке фенамин.
— Как вам это удалось? — сказал следователь.
Он смотрел на меня с удивлением и восхищением. Потом восхищение на его лице сменилось недоверием.
— Как вам удалось? — повторил он уже с этим выражением.
— Что удалось?
— Бросьте ваши фокусы, — сказал следователь, — я же вижу, что вы знаете гораздо больше, чем говорите.
— К сожалению, меньше, чем мне надо, — вздохнул я. — Вы хотите сказать, что у покойника нашли в кармане следы фенамина?
— Да. Но откуда вы знаете?
— Я не знаю, — сказал я, — я предполагаю.
— Хорошо, — сказал следователь. — Где вы нашли фенамин?
Я рассказал ему о своем визите к Вишнякову, об инъекции фенамина и о разговоре с ним, исключив тему Людмилы.
— Бесплатно? — с сомнением сказал следователь. — Вы думаете, он говорит правду?
— Не знаю, — сказал я. — Поэтому я и просил вас выяснить о фенамине.
— Уже выяснял, — сказал следователь. — Нет, — сказал он. — Последнее время фенамин нигде не появлялся.
— Тогда, похоже, что он не лжет. Видимо, этот фенамин доставали специально для него. Интересно, зачем, если обычно он употребляет безобидную травку? Он говорит, что под этим стимулятором может писать бесконечно, но кому это нужно, если он сам косвенно признался, что результат получается нулевой. Я бы понял, если бы его заставляли выполнять какие-то заказы, но в таком состоянии он и сам собой не способен управлять. Так зачем кому-то бесплатно носить ему эту отраву? Не вижу иной цели, кроме как свести его с ума.
— А как вы вообще вышли на этого Вишнякова?
— Я не искал его специально, — сказал я, — я не думал, что он связан с кем-нибудь из наших фигурантов. Просто подумал, что в богеме должны ходить наркотики — знаете, Бодлер, Хаксли, Джими Хендрикс... А рынок один, художник, употребляющий наркотики, может знать не меньше любого другого наркомана. Но обычные наркоманы часто имеют уголовное прошлое или уголовные связи, они недоверчивы и подозрительны. С художником проще.
— Не убедительно, — сказал следователь, — но продолжайте.
— А что продолжать, — сказал я. — Был у одного художника. Тетерина. Опять-таки хотел попросить вас навести о нем справки. У меня такое впечатление, что он тоже отбывал срок в одной колонии со Стешиным.
— Что значит «тоже»? — спросил следователь. — Ведь я еще ничего не говорил вам об этом...
— Зато он мне сказал, — перебил я его. — Я предположил, что он сидел со Стешиным, а он сказал, что это ни о чем не говорит. Можно считать это подтверждением? А теперь я предполагаю такую же возможность и для Тетерина.
— Почему вы так думаете? — спросил следователь.
Я рассказал ему, как был у Тетерина и какие рисунки я там видел и о найденной у него коробке морфина и о том, что сегодня я узнал, что Тетерина в тот же день забрали в психушку.
— Да, еще, — сказал я. — На следующее утро после того, как я у него побывал, мне звонил этот подонок. Тогда я подумал, что где-то горячо, а вечером — эта история. Подонок мертв, и некого спросить.
— Действительно, все они были в одном лагере в одно время, — сказал следователь. — Их допрашивали по делу об убийстве, которое, я уверен, совершил Полковой, однако это не доказано. Ну, и что это нам дает? — спросил следователь.
— Не знаю. Полковой это что, фамилия покойника?
— Кличка, — сказал следователь — Тридцать два года и длинный преступный стаж.
Это был длинный список кровавых преступлений, доказанных и недоказанных, убийств, совершенных легко и вдохновенно, хотя для каждого из них и существовал какой-нибудь мотив. Но, вероятно, воровская нажива, преступный бизнес были только поводом для удовлетворения патологического чувства, потому что уже его первое убийство было совершено с удовольствием и любопытством. Однажды ранней весной он под каким-то предлогом завлек своего школьного товарища на пустующую дачу и там зарезал его. Прикрученный веревкой к столбу, его одноклассник сначала думал, что это какая-то черная шутка, но потом, увидев, как тот, не торопясь, надевает его собственное пальто и обматывает руку его шарфом, всерьез испугался. Он умолял отпустить его, обещал никому не рассказывать. Тот минут десять помедлил, чтобы продлить удовольствие. Он заглядывал своей жертве в глаза. Ему хотелось, чтобы тот поверил и понял, и, насладившись его отчаянием, он перерезал товарищу горло и с жадным любопытством ловил тот момент, когда живой становится мертвым.