Людмила шла ко мне по длинному коридору. Ее силуэт, подсвеченный слепяще яркой лампочкой сзади, дрожал и двоился, и мне показалось, что это идет не она. Из полуоткрытой двери через комнату с улицы донеслись далекие вечерние звуки, но здесь сейчас не было слышно даже людмилиных шагов. Да, на мгновение мне показалось, что это идет не она.
— Что с тобой? — почти шепотом спросила Людмила.
— Нет, ничего, — ответил я. — Просто стоял против света. Так.
Мы вошли в комнату. Людмила прошла к окну, задернула шторы, насколько получилось. Подошла к шифоньеру, но вдруг обернулась, посмотрела на меня, я не сразу сообразил, что ей нужно переодеться.
— Ты хочешь переодеться? — спросил я. — Я поднимусь в башню.
Она кивнула, прикрыла глаза, улыбнулась.
Я открыл дверь, поднялся по деревянным ступенькам в башню. Было тихо, и на карте России шевелился налетевший откуда-то пух.
«Кажется, это единственное место в Ленинграде, где осталось немного ветра», — подумал я.
Я взял серый томик и, раскрыв его, наугад прочитал:
«Меня интересует имя молодой девушки в косынке, в платье с розовыми цветочками, темно-русой и невысокой, в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?»
Я с недоумением положил книгу на стол.
«Так значит, Ассоль не была блондинкой? — озабоченно подумал я. — О, это в корне меняет дело. Но, видимо, это всеобщее заблуждение, потому что та, на празднике, тоже была блондинкой. Или цвет волос героини просто зависит от моды...»
Нет, конечно, все это было ни к чему, и Ассоль меня не интересовала. Я подумал: куда делась моя злость? Ведь я не собирался принимать эту блондинку всерьез. Но она вряд ли стала бы слушать россказни старого мошенника и если дождалась какого-то капитана, то совсем не того, и вообще это вышло случайно, а что до ресниц, до этих штучек с ресницами, то чего же ты хочешь от двадцатилетней девочки, где бы то ни было, на берегу ручья, у книжного лотка, на кладбище или на теплоходе, вовсе не на бриге «Секрет», когда она спускается по трапу, — это просто им свойственно, — но улыбка, та, которая сходит с лица...
Приоткрыв дверь, Людмила позвала меня снизу. Я заложил книгу конвертом и спустился вниз. Людмила была теперь в легком, пестром халате, и волосы были распущены и ложились на плечи, но чулки были те же.
Она предложила мне сесть, а сама вышла, но скоро вернулась, неся в одной руке тяжелую хрустальную вазу с виноградом, а в другой бутылку белого вина. Поставила все это на стол. Села рядом со мной, положила голову мне на плечо. Я осторожно выпустил дым в сторону от ее волос, погасил в пепельнице сигарету. Она попросила что-нибудь ей рассказать. Я хотел пожать плечами, но так я бы потревожил ее. Я сказал, что у меня все спокойно, что не было никаких происшествий.
— Разве только о происшествиях можно говорить? — спросила она.
— Нет, — вздохнул я, — не только, но я еще не придумал, о чем.
Она спросила меня, кого сбила машина — все равно ведь заговорили о происшествиях — и я засмеялся. Она смутилась, подняла голову с моего плеча.
— Извини, я не хотела...
— Да нет, — сказал я, — ничего.
Я сказал, что машина сбила какого-то длинного человека. Она на мгновенье застыла, тревожно смотрела на меня, осторожно коснулась пальцами рта. Она не решалась спросить, как он. Я сказал, что вчера он был мертв.
— Как ты можешь этим шутить, — без выражения сказала она. У нее как будто не хватило воздуха воскликнуть.
Я сказал, что не стал бы плакать, даже если б знал, что мои слезы его воскресят. Она не спросила, почему, только наклонилась вперед, все еще держа пальцы у губ.
— Опять, — сказала она.
Я сказал, что это несчастный случай. Она, конечно, не поверила мне, она покачала головой: второй за неделю. Я все-таки пожал плечами — не я же его сбил. Я сказал, что он попал под скорую помощь, как будто это что-то объясняло. Потом я соврал, что он поскользнулся и упал и — надо же было — как раз под машину, мол выскочил на дорогу, возможно, был пьян и вот выскочил и поскользнулся или, может быть, зацепился за что-то (мне стало немного не по себе, потому что я вспомнил, как все это произошло), а шофер не успел затормозить — обычная история.
— Ужасно! — прошептала она. — Ужасно.
— Нет, — сказал я, — мгновенно. Он и сообразить не успел.