— Париж? — повторила Людмила так, как будто она погибала с этим словом.
— Париж, — сказал я. — Там, правда, тоже теперь не Тома. Люди заняты делом, работают, торгуют, даже воруют, но они сохранили от древности свой язык, на котором слова «имя», «красота» и «желание» не звучат ругательством. Ни в каком контексте, — добавил я, имея в виду не прочитанные ею строки. — Им есть, что помнить и хранить. У них действительно есть Родина и История, а у нас... У нас только «камни Европы».
— Да, конечно, я помню, «камни Европы»... Ты прав, — печально сказала Людмила.
— Прав, — сказал я. — Гоголь, Достоевский, Салтыков-Щедрин, не брать же в расчет таких патриотов, как Солоухин.
— А Пушкин? — наивно и жалобно спросила Людмила.
— Пушкин, — сказал я, — Тома... «Тристан и Людмила», «преданья старины глубокой». Ты думаешь, русской? Французской старины, — сказал я.
— Ты смеешься, — чуть не со слезами сказала Людмила, но она знала, что я не смеюсь.
— Нет, — сказал я. — Просто у нас нет старины, нет прошлого, у нас никогда ничего не было.
— Не было?
— Не было, — сказал я.
— Ничего?
— Ничего.
— Ты не веришь в Россию? — печально спросила Людмила.
— Почему же, — сказал я. — Не верю в историю. А Россия... Нет, я допускаю такую возможность.
— Только допускаешь?
— И этого много, но чтобы сделать тебе приятное...
— Мне жалко тебя, — вполне искренне сказала Людмила.
Вот женщины. Она согласилась со всеми посылками, а вывод...
— Ты тоже мне очень симпатична, — сказал я.
Я наклонился и поцеловал ее светлый затылок. Я опять почувствовал от ее волос тот слабый запах, но на этот раз я узнал его: пахло ладаном.
— Пахнет ладаном, — сказал я.
— Это от меня, — сказала Людмила. — Я была в церкви.
— В церкви.
— Я заказывала панихиду, — сказала она.
— Хм... Да. А что, он верил в Бога?
— Верил.
— Странно. Никогда б не подумал.
— Это то, что он был наркоманом?
— Да, все это...
— Тем не менее, — сказала она.
— А ты тоже веришь в Бога? — спросил я.
— Я грешница, — сказал Людмила.
— Значит, веришь, — вздохнул я. — Ну что ж, свобода совести, свобода вероисповедания.
— А ты не веришь?
Я пожал плечами.
— А почему? — спросила Людмила, как будто спрашивала не меня.
— Бога нет, — сказал я.
— Нет?
— Нет. Во всяком случае, здесь. У нас его нет.
— А где? — с обидой спросила она. — В Париже?
— Не знаю, где, — жестко сказал я, — «но здесь, по ту сторону буржуазного мира и его одобрений и отрицаний...» Это Ницше, — сказал я. — «По ту сторону Добра и Зла».
— Ты считаешь, что мы здесь по ту сторону? — спросила Людмила.
— Да, — сказал я. — Здесь ангелы без крестов.
— Мне страшно, — сказала Людмила. — Мне хочется бежать от всего этого. Спрятаться. Уехать и не знать.
Я не был уверен, что она связывает это с нашими богословскими рассуждениями, и поспешил конкретизировать ее идею.
— И правда, — сказал я, — почему бы тебе не уехать? Куда-нибудь, где ты была бы в безопасности.
— В Ольгино, — сказала Людмила и отпила вина.
— Красивое место.
— Да, — сказала она. — Особенно осенью. Где-то поближе к октябрю там все уже в палых листьях, и в хорошую погоду канавы полны прозрачной воды, а на дне все сплошь желтые, такие ясные листья. И земля... Упругая, черная, сырая... У нас там небольшой сад: несколько елей, кусты, а под окнами цветник. Представляешь, по утрам мокрые астры. И умывальник во дворе. Ледяная вода. Хорошо об этом думать в такую жару. Правда?
— Наверное, — сказал я, — но я дитя общественного сада.
Я сказал это просто так, из чувства противоречия, но это было правдой, Людмила. Действительно, мне не расстаться с ним, и это хорошо, что ты напомнила мне мой долг перед ним, перед этим садом, тем, по которому моя ностальгия, — впрочем, об этом долге я никогда не забывал.
— Я понимаю, — сказала она. — Просто я хочу быть там осенью с тобой. Не строю планов, просто хочу.
Она замолчала. Я погасил в пепельнице сигарету, взял свой бокал и, поднеся его к губам, встретил ее взгляд. Она на мгновение закрыла глаза и снова открыла их. Она сидела, полуобернувшись ко мне, и, повторенная обегавшим ее светлым контуром справа, двоилась, как сдвинутый кадр. Это было мгновение, задержанное, как вздох, остановленное вместе с улыбкой, той улыбкой, которая сходит с лица, — и сейчас же она что-то сказала, но я не расслышал слов, а только понял это по движению губ, а потом ее голос прилетел откуда-то с той стороны.