— Растереть тебя? — спросил я, глядя в запрокинутую искаженную страхом харю. — Чтоб не коптил небо. А, дед?
Он что-то хрюкнул.
Я оставил его и пошел к воротам и услышал, как он — вряд ли осознанно — тихо ругается матом.
Я остановился у ворот.
«Участковый, — подумал я. — Значит, в местное отделение. Да, тут мне без следователя ничего не сделать. Впрочем, оно и лучше», — подумал я.
Я поставил стакан на телефонный справочник, набрал номер.
— Людмила? Добрый вечер. Как у тебя?
— Это ты? — услышал я ее обрадованный голос. — Что случилось?
— Ничего, — сказал я, — в общем-то, все в порядке. Просто добавилось немножко хлопот. Утром нужно будет вызволить одну особу из милиции. Думаю, что это не займет много времени.
— Из милиции? Почему?
— Почему она в милиции? Пока не знаю. Завтра буду знать.
— А когда ты освободишься?
— Не знаю точно, — сказал я. — Где-нибудь часам к трем.
— Я тоже, наверное, в это время, — подумав, сказала Людмила. — Давай встретимся. И погуляем. А?
— Да, — сказал я, — пожалуй. Где?
— Есть один сад, — мечтательно сказала Людмила. — Такой старый, запущенный сад.
— Знаю, кладбище, — сказал я. — Чудное ностальгическое место. Элизей.
— Общественный элизей.
— Цинизм разъедает твою душу, — сказал я.
Мне показалось, что я слышу ее улыбку.
— Спокойной ночи, — сказала она.
Я вернулся в комнату, постелил себе постель. Раскрыл Грина, там где он был заложен хрупкой блондинкой, и еще два часа читал его.
Вокруг одинокого дерева в соседнем дворе замкнулось кольцо тополиного пуха, и по периметру всех видимых мною стен протянулась белая, мягкая кайма; след ее остался и в открытых дверях гаража инвалидной коляски, уже выкаченной оттуда. Возле нее, тяжело хромая, суетился ежедневный инвалид. Гараж, как собачья будка, стоял у стены, и хотелось от него к коляске протянуть железную цепь. На ржавой крыше противоположного дома, по водосточной кромке тоже собрался тополиный пух и на следующей крыше — тоже. Между этими двумя домами, казалось, не проходила улица, а дальше крыши беспорядочным нагромождением ступеней простирались уже до самого ангела — он мог бы шагать по ним. Неизвестно, когда наступило утро — в девять часов уже был жаркий полдень. Я вышел в прихожую и снова набрал номер. На этот раз мне повезло, и из душного полумрака прихожей мне показалось, что я увидел, как следователь, наклонившись над столом, поднимает телефонную трубку.
По телефону мне показалось, что следователь просто ошеломлен известием о похищении свидетельницы, но, выждав немного, чтобы мое сообщение произвело эффект, я успокоил его, объяснив, что похищение, хоть и организованное нашим фантомом, осуществлено руками используемой в темную милиции. Я предположил, что этот тип позвонил туда и настучал, что она живет в Ленинграде без прописки.
— Когда ее взяли? — спросил следователь.
— Вчера вечером. И нам надо поспешить, потому что они, взяв подписку о предупреждении, могут отпустить ее, и тогда нам придется ее искать. У нее, правда, будет семьдесят два часа, но где она их проведет...
— Хорошо, — сказал следователь, — я им сейчас позвоню. Какое отделение?
Я назвал ему район.
Следователь обещал заехать за мной. Я положил трубку, вернулся в комнату и налил себе вторую чашку кофе. С чашкой вернулся на свой подоконник. Закурил и стал ждать.
Значит, снова появился тип в светло-сером. Как всегда перед каким-нибудь происшествием. Собственно, он их и организует. Я с удовлетворением подумал, что на этот раз я на несколько шагов опередил его. Но тут же подумал: что, если он знает, что я уже побывал у нее? А может быть, это было бы как раз хорошо. Может быть, если бы она сказала, что я уже заходил к ней, он оставил бы ее в покое. Конечно, теперь они уже точно знают, что я занимаюсь художниками, и это их беспокоит. Но, может быть, Торопов тоже мог что-нибудь ей рассказать, и они боятся, что так и есть. Однако тогда милиция вовсе не то место, куда им нужно было бы ее направить. Или они уверены, что он ей ничего не рассказывал? Но почему? Может быть, он и сам ничего не знает, но что-то имеет? Что-то, смысла чего он, как и я, не понимает. Она случайно увидела из окна, как они... Нет, просто достаточно того, что она видела их. Видела и при случае может опознать. Но им не известно, что она видела их, ведь перед этим она им не открыла. Да, похоже, ему нечего было ей рассказать, и поэтому они выбрали сравнительно мягкую меру предосторожности.