Людмила почему-то смутилась. Я проследил взгляд, брошенный ею искоса на одну из картин, на ту, что стояла на мольберте. Она была совсем свежей.
Там была изображена пустая, прямоугольная, чистая комната, гладкая, как внутренность коробки, и никакого источника света кроме окна, прорезанного в толще стены. И несмотря на это видимые зрителю стены этой комнаты, даже та, фронтальная, в которой прорезано окно, покрыты сложным рисунком теней. И предметы здесь настолько резки, что местами их контур разлагается на радужный спектр. Но предметов немного. Прямоугольное, жесткое ложе, отчасти покрытое сползшим на пол покрывалом, и бесстрастный мужчина, лежащий навзничь, нет, принадлежащий этому ложу, вырастающий из него, как рыцарь из каменного надгробья. Этот рыцарь не мертв, он просто бесстрастен. И обнажен. И движение женщины. Как будто она собирается перенести ногу через этого лежащего навзничь мужчину, ногу, обтянутую черным чулком, перенести ее через него, но прежде через разделяющий их холодный и блестящий рыцарский меч. И светлые волосы, спадающие двумя широкими прядями из-под голубого берета, и улыбка, которая сходит с лица.
А за окном сквозь бесшумно падающий тополиный пух — наверное, бесшумно падающий тополиный пух — были видны какие-то холмы и деревья и, кажется, статуи. Там все было не резко из-за этого тополиного пуха, залетевшего и сюда — он собрался вдоль стен и у ложа, у этого пьедестала и в складках сползшего на пол такого же каменного покрывала и в провалах сваленных грудой доспехов у его подножья.
Фантазия, а может быть, аллегория, эклектическое смешение эпох и сюжетов, но все это бывало, вот только голубой берет... И еще: почему художник выбрал такой странный сюжет?
Я обернулся и понял, что моделью служила Людмила. Она отвела глаза: наверное, ей было неудобно, что художник написал ее в таком виде, да еще в черных чулках...
— Интересный художник, — повторил следователь, отворачиваясь от картины. — Так вы говорите, что ничего такого, что, на ваш взгляд, могло бы понадобиться похитителям.
— Нет, ничего, — подтвердила Людмила.
— Хм... А вы не будете возражать, если мы здесь немного осмотримся. Это не обыск, — сказал он. — Просто мы можем обнаружить то, что вам не показалось значительным. Например, мы как раз можем найти следы обыска. Это в интересах следствия, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы мы нашли вашего друга...
— Конечно, — быстро сказала она. — Если это может помочь... Я очень прошу, — сказала она.
— А вы пока соберите вещи, — сказал следователь. — Вам не стоит возвращаться сюда до конца дела.
— Вы хотите меня забрать? — испуганно спросила Людмила.
— Не-е-ет, что вы! — расхохотался следователь. — Вот разве что он.
Людмила перевела испуганный взгляд на меня.
— Он шутит, — успокоил я ее. — Просто поедем, поговорим, а там что-нибудь придумаем.
— Я думаю, шестерка, — сказал следователь. — Университетское общежитие на Мытнинской набережной. Там вам будет спокойно. Думаю, мне удастся договориться.
Людмила кивнула, стала выкладывать что-то из сумки, а мы со следователем вышли осмотреть другие помещения. В ванной ничего интересного не оказалось. Единственный пакет стирального порошка был распечатан, так что в любом случае не нужно было тыкать в него иглой. Прошли на кухню, большую, светлую, с крашеным, дощатым полом и медной раковиной на правой стене. Пыль на полках была недавно вытерта, и не увидеть было, двигал ли кто-нибудь стоявшие здесь предметы или нет. Мы заглянули в каждую кастрюлю, каждую банку, благо их оказалось не много. Что касается пакетов с какао или чем-нибудь другим, то их вообще не было. Подошел к окну, открыл его. Навалившись на широкий подоконник, посмотрел вниз: там далеко был мощенный булыжником двор; на грядке, огороженной железной трубой, росло одинокое молодое деревце, на его обломанную ветку был надет граненый стакан. У входа в подвал лежала на боку деревянная приставная лестница, несколько круглых уличных плафонов молочного стекла, стоял стул.
Вернулись. Людмила все еще укладывала свой чемодан. На всякий случай я еще раз заглянул на верхнюю полку стеллажа, где рядом с большой коленкоровой папкой стояла, точеная из дерева ваза. Там было много пыли, но вазу, очевидно, никто не переставлял. Я заглянул в нее, поставил на место и хотел спрыгнуть со стула, но покачнувшись, протянул руку к стеллажу и ухватился за папку. Мне удалось спрыгнуть, но папка, выскользнув из моей руки, раскрылась и упала на пол. Наклонившись я стал собирать рассыпавшиеся работы. Это были какие-то оформительские эскизы, обычная художественная халтура, но на одном из картонных планшетов, среди хорошо написанных заголовков, относящихся к жизни какой-то воинской части, были аккуратно расклеены черно-белые порнографические снимки.