«Кажется, я свалял дурака, — подумал я. — Не нужно было гоняться за ним».
Я шагнул и ударил ногой что-то твердое и, наклонившись, поднял с земли пустую бутылку темного стекла. Я понюхал горлышко — крепко пахло недавно выпитым ромом. Я тихо выругался и пошел по направлению к лужайке, но тут откуда-то сзади до меня донесся голос Людмилы. Я повернул назад и снова стал продираться сквозь чащу, но, пройдя несколько шагов и не встретив Людмилы, остановился. Слева, за пять-шесть шагов от меня зашуршало, и я направился туда, но и на этом направлении никого не встретил и снова остановился, не зная, куда повернуть. Сбоку донесся ее звонкий смех, и я, принимая игру, кинулся туда, но звуки раздвигаемых ею (или мной?) стеблей, распространяясь в густой траве, как в воде, донеслись ко мне со всех сторон, и снова в этом непрерывно сыплющемся шорохе Людмила окликнула меня.
— Людмила! — пройдя несколько шагов, крикнул я.
Она отозвалась.
Я снова пошел вперед и скоро увидел ее. Она стояла, опустив руки, и из-за высокой травы глядела на меня. Сквозь дробную тень мне едва видна была улыбка на ее лице. Я остановился перед ней. Она подняла на меня глаза.
— Какие-то пьяницы, — сказал я. — Или один.
— Двое, — сказала она. — Я их видела.
— Где они? — спросил я.
Она повела ресницами вправо, непонятно, куда.
— Ушли, — шепотом сказала она. — Туда... Ты спугнул их.
— Ну и хорошо, — сказал я.
— Хорошо, — сказала она и опять подняла на меня глаза.
Ее светлые волосы струились вокруг загорелого лица, и одна длинная прядь, завиваясь на конце, лежала там, где белым пятном начиналась ее грудь. Сухими пальцами я осторожно провел от маленького уха до плеча. Она поднялась на цыпочки, сквозь тонкое платье я почувствовал живую упругость ее гибкого тела, сжал ее — она откинулась назад. И когда она, обнаженная по пояс, иссеченная колеблющимися тенями травы, опустив руки вдоль тела, стояла передо мной, ее грудь наполнялась от дыхания, а лицо было серьезно и таинственно. Стиснув зубы, я тяжело смотрел на нее, и сердце с силой билось в обоих висках. Я до основания выдохнул воздух и вдохнул сухим горлом только жару. Зыбко всколыхнулась ее грудь, когда она протянула руки вперед, чтобы распустить мой галстук. Вся из солнечных бликов и лучей, она двоилась, дробилась, и было невозможно удержать ее. Я видел только широко раскрытые глаза, которые, казалось, шептали. Живая тяжесть упругой обнаженной плоти, упавшая мне в ладонь, и какие-то слова, произнесенные горячим шепотом, еще более горячим, чем трава, земля, чем воздух вокруг, и падение, похожее на вращение земли. Всем телом я впитывал ее наготу. Клянусь, она извивалась и билась, как в агонии, Людмила, а потом мы рассыпались, будто разрыдались — и все.
Темноты не было, и из-за неплотно закрытой шторы упала длинная полоса прохладного света. Тонкая, она легла между нами, как неверный меч, покрывший измену королевы в той прекрасной легенде, замкнутой в кольцо. Людмила обнаженной грудью легла мне на грудь и стала вглядываться мне в глаза.
— Ты все еще любишь ее? — спросила она.
Я сдержался, чтобы не вздрогнуть, но моя неподвижность еще больше выдавала меня.
— О чем ты? — отчужденным голосом сказал я.
— О той женщине в голубом берете? Ты любишь ее?
Я не ответил.
— Любишь? — спросила она безнадежно.
Я молчал.
Она опустила голову и прижалась щекой к моей щеке. Я услышал что-то вроде тихого смеха, но это был не смех — это было дыхание, просто дыхание, смешанное с дрожью. Спустя немного она подняла лицо и снова легла щекой мне на грудь.
Так мы заснули.
На окнах и на стекле портрета между ними остались мутные зигзаги от тряпки, и в кабинете пахло мокрой пылью и застарелым сигаретным дымом. Темноволосый, с перебитым носом мужчина отвечал на вопросы следователя о происшествии на углу улицы Софьи Ковалевской и проспекта Науки, случившемся в то самое время, когда молодой бармен Сережа Шарлай был обвинен в зверском убийстве своей любовницы, жены шеф-повара Сурепко, находившегося под следствием по делу о контрабанде наркотиков и порнографии. Но здесь, во время допроса следователь не касался этих сопутствующих дорожно-транспортному происшествию событий, хотя, вероятнее всего, шофер и догадывался о подоплеке дела. Но он знал, что это происшествие было зафиксировано актом ГАИ, и был уверен, что старший лейтенант подтвердит его показания. Поэтому он давал их без видимой неохоты и даже брал вину на себя в той степени, как ее определила ГАИ. Потом он повторил свои показания в письменном виде, потом в присутствии понятых на одном из предъявленных снимков опознал потерпевшего, назвав его по фамилии.