Потом был другой свидетель, малый лет тридцати с небольшим, в полосатой рубашке, в джинсах и клетчатых, матерчатых туфлях. У него были редкие, светлые волосы, совершенно ординарное лицо с водянистыми глазами, которыми он часто моргал. На белой, покрытой веснушками руке на кожаной петельке болтался какой-то педовский бумажник. Вид у него был не такой уверенный, как у первого, а после того, как следователь дал ему расписаться под статьями сто восемьдесят второй и сто восемьдесят третьей, то есть об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от показаний, он совсем растерялся. Он думал, что ему есть, что скрывать, и боялся разоблачения, но «прокололся» на первом же вопросе. Он сказал, что это не его вина, что тот, шофер рейсового автобуса, его обгонял, и только, сказав это, он понял, что попался, и дальше следователю уже не нужно было из него ничего выжимать — он сам все подробно и даже красочно описал.
Оказалось, что в тот день Колесниченко попросил его поработать на его машине, пока он будет делать какой-то свой бизнес. Он обещал хорошо заплатить. На всякий случай он оставил Коробкову (фамилия шофера) свои права и договорился встретиться с ним в час ночи на углу Шоссе Революции и проспекта Энергетиков, и все было бы хорошо, если бы не этот автобус, который на коротком отрезке между трамвайной остановкой и перекрестком вздумал его «подрезать». Он помял Коробкову левое крыло и разбил фару и оторвал бампер с этой стороны. Когда появилась ГАИ, Коробков предъявил чужие права, и это сошло, потому что на плохого качества фотоснимке разницу было трудно увидеть. Конечно, это была неприятность, но не слишком большая, так как в акте было указано, чья там вина. Потом он «перекантовался» до половины первого на стоянке (там, неподалеку есть платная стоянка) и к часу ночи приехал в условленное место. Вот и все. Следователь спросил его, не очень ли расстраивался Колесниченко, и шофер сказал, что в принципе должен был бы расстроиться, так как на время ремонта машины он попадал в простой и все такое, но, похоже, ему было наплевать — наверное, у него получился очень удачный бизнес, — и даже напротив, выглядел необычно добрым, что для него неестественно, поскольку, в общем-то, он, как бы это сказать... «Страшноватый», — подсказал ему следователь. Да-да, именно страшноватый, а в этот раз, как будто он провел время с женщиной, а может быть, так и было.
Следователь спросил, сможет ли он опознать шофера, который его «подрезал», и тот сказал, что конечно, потому что внешность «в целом» запоминающаяся, а фамилию он, к сожалению, не помнит. (Предыдущий свидетель фамилию потерпевшего помнил.)
— Вот так, — сказал мне следователь, проводив свидетеля до дверей. — Гаишник не опознал в покойнике Колесниченко. Вообще, говорит, никогда такого не видел, — следователь помолчал, покачал головой, вздохнул. — Ну и что? — сказал он. — Что это нам дает?
В самом деле, что с того, что следователь разрушил алиби Полкового. Отсутствие алиби не доказывало вины покойного, а тем более невиновности Шарлая, который продолжал отбывать наказание в колонии строгого режима где-то под Пермью.
Следователь посмотрел на часы и сказал:
— Полпервого. Займемся фотоцехом.
Шарашка помещалась во дворе, и снаружи не было никакой таблички, чтобы отыскать ее, но следователь все выяснил заранее. Мы въехали в небольшой, глухой и даже в это время сыроватый, во всяком случае, замшелый дворик и остановились, заслонив машиной ряд глядящих из-под земли полуокон — штук пять-шесть. Обойдя флигель, прилепившийся к высокому брандмауэру капитального дома, мы подошли к нему с торца, где под ржавым навесом несколько бетонных ступенек вели вниз к приоткрытой металлической, крашенной серой краской двери, на которой мелом было написано «фотоцех». Спустились по ступенькам. Следователь потянул на себя дверь — вошли и стали оглядываться в полумраке.
Небольшая приемная с двумя столами и деревянным, некрашеным ящиком картотеки. На одном из столов стоял серый телефонный аппарат. Было еще три четыре металлических с дерматиновыми сиденьями стула. Больше ничего и никого не было. Узкий и довольно длинный коридор прямо напротив входной двери выходил куда-то в освещенное электрическим светом помещение, но и по своей длине он немного освещался слабым светом из забранных сетками окон, два из которых были заслонены нашей «волгой». Открывшаяся в коридоре дверь на мгновение заслонила от нас желтоватый прямоугольник в его конце, а когда закрылась, оттуда выбежал к нам маленький, круглый человечек и, остановившись, вопросительно посмотрел на нас. Ему было лет сорок пять, одутловатое лицо было красным от жары и полноты, и толстый живот под белой, нейлоновой рубашкой переливался через пояс блестящих, темно-красных брюк. Над ушами еще сохранились пушистые, неопределенного цвета волосы.