— Думаете, они связаны через него?
— Нет, я не уверен, что через него. В конце концов, трое из них художники, так что они могут быть просто знакомы, но он почему-то был связан с ними.
Следователь придержал перед поворотом.
— Почему с Вишняковым, понятно, — сказал он, — почему с Тетериным, вдвойне понятно, если, конечно, связь продолжалась, но почему с Тороповым? По рассказу его модели, его страхи, если бы они оказались необоснованными, скорее, напоминали бы алкогольный делириум.
— Они, правда, блестяще оправдались.
— Итак, на трех художников мы имеем двух наркоманов, — сказал следователь, — а на трех наркоманов — двух художников.
— И на две версии ни одной теории, — сказал я.
Следователь вздохнул.
— Куда вас отвезти?
— Если есть время, к Людмиле.
Солнце стояло в зените, как всегда в эти дни. По невидимым от света ступеням мы поднялись в башню. Прокофьев уже был там. Отвернувшись, он стоял у окна и смотрел на ярко освещенные простирающиеся до горизонта крыши. Там их край распылялся в горячей белесо-оранжевой дымке. На карте, посредине стола, в красном пятне стояла бутылка вина, розовый блик дрожал на светлой обложке Грина, три бокала отбросили прозрачные, ломкие тени на карту. Людмила положила узкую руку на край стола.
Снова что-то недавно знакомое или забытое показалось мне в фигуре Прокофьева или он за эти годы что-то потерял, или приобрел. Он обернулся, и какое-то выражение его лица — не кивок, не улыбка, — только выражение, вернуло его мне. Что-то особенно мягкое, не свойственное ему, сейчас прошло по его лицу, и мне показалось, что мы прощаемся с ним. Русая прядь соскользнула на лоб, привычным движением головы он вернул ее назад, сделал шаг от окна. И сейчас же нарушилась наша общая тишина: Людмила засмеялась и что-то сказала, приглашая нас садиться; Прокофьев отодвинул стул от стола; я переставил зонтик от стула к стене и сел. Сели все: Людмила напротив меня, Прокофьев слева от Людмилы, от меня — справа. Заговорили все сразу: так, о пустяках, о том, о сем. Людмила протянула мне штопор, и я открыл бутылку вина, разлил ярко засверкавшее красным в тонкие бокалы.
— У нас здесь не оказалось белого вина, — виновато улыбнулась Людмила.
— Нам это известно, — усмехнулся Прокофьев и, взяв стоявший под столом кейс, достал из него такую же бутылку. — У тебя то же самое?
— Нет, — сказал я. — У меня вообще ничего. Не было времени зайти в магазин.
— Ничего, — сказала Людмила. — Конечно, настоящие детективы пьют виски со льдом, — она улыбнулась, — но мы ведь только играем.
— А мы играем? — спросил я. — Во что мы играем?
— Конечно играем, — сказал Прокофьев. — Мы ищем то, чего нет.
Мне показалось, что Прокофьев о чем-то предупреждает меня. Я вспомнил сказанные им Людмиле слова о неверном пути. О верном пути, на котором я сверну себе шею. Я разозлился.
— Может быть, лучше нам всем раскрыть карты, раз уж мы играем? И тогда мы вместе решим, что есть и чего нет.
— Давайте, не будем так серьезны, — сказал Прокофьев. — Истина между нами.
Мы с Людмилой приняли его шутку: подставили бокалы.
— "Истина, искание истины чего-нибудь да стоит, — сказал Прокофьев, — но когда человек поступает слишком по-человечески (он ищет истину для того, чтобы делать добро), то, клянусь, он не найдет ничего".
— Ладно, — сказал я. — Ради добра или просто так выпьем за то, чтобы сегодня все тайное стало явным.
— О, станет, — сказал Прокофьев. — Но уж раз мы во имя истины все-таки отреклись от Добра и Зла, то пусть она и предстанет пред нами обнаженной как есть.
— Хорошо — сказала Людмила, — выпьем за это.
Подняли бокалы, чокнулись над книжкой Александра Грина, пригубили теплого красного вина.
— Все у вас в руках, — сказала Людмила мне и Прокофьеву. — Все у вас, только вы не знаете, что это значит. Я могу найти для вас эту блондинку в берете, — сказала Людмила, — но я...
Прокофьев с недоумением посмотрел на меня.
— Я не смогу помочь ей без доказательств. Никому не смогу. Но позавчера, когда я увидела тебя из окна... В общем, эти доказательства здесь.
— Хорошо, я готов, — сказал я.
Людмила, как на Библию положила руку на томик Грина.
— Я тоже, — сказала Людмила.
Недоумение не сходило с лица Прокофьева. Людмила раскрыла книжку, там где она была заложена конвертом. Смотрела на меня.
— Так что же это за доказательство? — спросил я.
Хрупкая блондинка, наверное, крашеная, потому что глаза у нее были темные, удлиненные к вискам, улыбалась своей улыбкой. Пониже, под ее загорелым лицом начинались прямо на локонах цвета спелой пшеницы черные буквы. Там было написано: