«Капитан Дюк», — прочел я. Что-то это мне напомнило.
Ах, да! Здесь работал барменом бедняга Шарлай.
Мы вошли. В небольшой гардеробной густыми слоями плавал табачный дым. Прошли сквозь него в полутемное помещение бара, тесно заставленное столиками, но в это время не слишком набитое людьми. В правом дальнем углу была стойка, за которой на фоне заграничных бутылок сновал юркий смазливенький мальчишка-бармен. Несколько хлыщей сидели на высоких табуретах, пялясь на хитроумную лампу — стеклянный цилиндр, наполненный подсвеченной снизу водой, в которой, постоянно меняя форму, плавал расплавленный парафин. Еще из музыкального автомата гремела монотонная музыка — один только ритм — и в такт ей на стенке с изображением парусника вспыхивали разноцветные лампочки. Все это вместе составляло какое-то дурацкое единство.
— Это у вас в самом деле джин? — спросил я, показав на бутылку с надписью «Beefeater», наполненную чем-то прозрачным.
Бармен только ухмыльнулся в ответ на мой нелепый вопрос.
— Кажется, все-таки мне когда-то из нее наливали, — сказал я. — Наверное, из этой самой. Здесь тогда работал парнишка с такой редкой фамилией Шарлай. Он здесь теперь не работает?
— Нет, здесь такого нет, — сказал бармен.
— А давно он уволился? — спросил я.
— Я его не знаю, — сказал бармен. — Я здесь недавно.
Я подумал, что если бы он и знал Шарлая, то что он мог бы мне рассказать? А может быть, даже и знает, а просто не хочет об этом говорить. Я бы тоже не стал.
— Ладно, смешай нам шампанского с коньяком и побольше льда.
Прокофьев остановил мою руку:
— Плачу я.
Мы отошли, сели за столик в простенке между двумя окнами. Прокофьев выложил на стол пачку «Шипки», положил на нее розовую, пластиковую соломинку. Отпил глоток из своего стакана.
— Мне почему-то всегда казалось, что эта женщина в голубом берете, — сказал Прокофьев.
— Теперь это форма десантников, — сказал я.
Я тут же вспомнил какие-то снимки на планшетах Торопова: десантники, обедающие в столовой, десантники в библиотеке, десантник, принимающий присягу, еще какая-то мирная жизнь. Но снимки, иллюстрирующие боевые учения, были заменены порнографией. Может ли это быть связано с его похищением? Каким образом? Людмила сказала, что сама просила его написать ее. Зачем? И она предупреждала его.
— Кого? — спросил Прокофьев.
Я не заметил, что последние слова произнес вслух.
— A-а, Торопова. Она предупреждала его о похищении.
— Она узнала это от того наркомана?
— Нет. Он сам узнал это от нее.
— Значит, у нее был другой информатор. А зачем она рассказала это своему знакомому?
— Она рассчитывала на его помощь. Уже потом он узнал что-то свое и рассказал ей. Это касалось того препарата, ценность которого он узнал, когда банда стала охотиться за ним. Она все это увязала и поняла, что наркотики и киднэпинг — звенья одной цепи.
— Мы тоже это знаем, — сказал Прокофьев, — но здесь еще одно звено — шпионаж.
Прокофьев взял лежавшую на сигаретной пачке соломинку, пожевал ее. Я отпил глоток ледяной смеси, закурил.
— Интересуют меня эти художники, — сказал я. — Не могу понять, причем здесь они. Ну, Тетерин и Вишняков, эти по крайней мере наркоманы, при этом оба связаны с Полковым, который, кстати, знал и Стешина и, думаю, именно он убил его, но Торопов и эта его порнография...
— Какая порнография? — спросил Прокофьев.
— Та самая, — сказал я и рассказал ему о тороповских эскизах, о подслушанном телефонном разговоре и о находке в фотоцехе. Еще рассказал ему о Людмиле и о странной картине, где женщина была в голубом берете.
— Все-таки в голубом, — сказал Прокофьев.
Он залпом допил свой коктейль.
Впереди, по правой стороне квартала, в конце его, по первому этажу старинного перестроенного здания до угла тянулась в перспективе непрерывная стеклянная витрина универсама, закрытого в этот час; параллельно переулку еще через один квартал видна была решетка канала и дома на другой его стороне, а передо мной уходила вперед теряющаяся в дальних сумерках улица. Чуть левее, через дорогу, между двумя капитальными, пятиэтажными корпусами — массивные пропилеи из черного, полированного гранита. Двор этого, построенного в начале века богатого пятиэтажного доходного дома с глубокими парадными, отступившими за черные полированные колонны, с разделенной этими колоннами каменной балюстрадой балконов, с цоколем, сложенным из грубых гранитных блоков и с двумя рядами высоких тополей вдоль внутренних тротуаров, выходил такими же роскошными пропилеями и на параллельную улицу. Я мог наблюдать только за одним входом.