— Лежите-лежите, — сказал он с предостерегающим жестом. — Возможно сотрясение мозга, так что будьте осторожны. Хоть теперь, — добавил он и улыбнулся.
— Это вы, доктор? — сказал я. — Вы не уехали? Что здесь произошло? О чем они говорили?
— Кто? — спросил Ларин.
— Ах, нет, — сказал я. — Это вы... Вы с кем-то разговаривали только что, — я с недоумением осмотрел комнату, не понимая, куда же делся его собеседник.
— Только что? — спросил Ларин. — Уже полчаса тому.
— А-ах, простите, все перепуталось. Кто-то ухнул меня по «кумполу». Доктор! — внезапно вспомнил я. — Здесь был такой конверт. Он лежал на полу. Вот здесь, — я указал на ковер. — Такой конверт с блондинкой. Ну, вы еще смеялись. Из-под каких-то специальных чулок, что-то такое...
— Вот он, — доктор показал сигаретой на сейф, который все еще был открыт. Конверт лежал на сейфе. — В нем ничего нет, — сказал он. — Впрочем, теперь это уже и не важно.
— Да, — сказал я. — Он лежал здесь, на полу, на ковре. Я как раз наклонился, чтобы его поднять. В этот момент кто-то ударил меня по голове.
— Все могло быть хуже, — сказал доктор.
— Доктор, — сказал я, — у вас... Здесь у вас, — я показал на сейф, — что-нибудь пропало?
— Нет, — сказал он. — Здесь ничего не было. Всякая мелочь, для того чтобы ввести похитителей в заблуждение.
— Значит, это была ловушка, доктор? И ваш отъезд... Все это ловушка? Почему же вы меня не предупредили? Вы и мне не доверяли, доктор?
— Я не хотел, чтобы вы изменили свое поведение, — сказал Ларин. — Если бы они увидели, что вы перестали их искать, они бы не обнаружили себя здесь. Ну, вы понимаете.
— Да, — сказал я, — но не я один их искал.
Я подумал, что если бы мы договорились с Людмилой. Впрочем, теперь это, кажется, уже не имело значения.
— Похитители задержаны? — спросил я.
— Задержаны, — сказал доктор, — но пока неясно, кто за этим стоит. Так что попытка может быть повторена.
— Ну, если мы запустим препарат в производство...
— Не только препарат, — сказал доктор. — Сам по себе препарат не так уж важен для них. Его, в конце концов, можно заменить и другим. Им важней мои рабочие материалы.
— А что это за материалы, доктор?
— Ну, разное. Истории болезней; энцефалограммы; рентгенограммы, регистрирующие морфологические изменения; магнитозаписи бесед с пациентами — многое.
Я сунул руку в карман, достал смятую пачку.
— Потерпите с этим, — сказал доктор. — Вам сейчас не стоит курить.
Я встал с дивана. Что-то привлекло мое внимание. Вернее, что-то заставило меня сосредоточиться, но я сначала не понял, что. Потом на стене из расплывчатых, меняющихся пятен постепенно организовались передо мной чем-то знакомые мне лица. Чем-то они раздражали меня. Или не раздражали, а понуждали вспомнить о чем-то срочном и очень важном, и в другое время я бы сразу вспомнил, но сейчас мне понадобилось изо всех сил напрячься, чтобы понять, что дело здесь не в каких-нибудь ассоциациях, а самом авторе этой картины. На самой же картине была изображена небольшая компания совершенно лысых мужчин, очевидно, рассуждавших о чем-то между собой, судя по их оживленной и чрезвычайно многозначительной жестикуляции. Предмет их разговора был неизвестен, и это делало картину интригующей и странной. Но сейчас меня больше интересовал художник, чью фамилию я теперь связал в памяти с этой картиной. Фамилия была Торопов.
«Мне следовало раньше спросить доктора о нем, — подумал я, — хотя вряд ли это что-нибудь мне бы дало».
Все же теперь, хоть и с опозданием, я спросил доктора о нем.
— Торопов? — сказал доктор. — Очень талантливый художник. Один из самых лучших, но сейчас вас, наверное, не это в нем интересует?
— Ну, оклемался? — услышал я голос Прокофьева и обернулся.
Прокофьев, остановившись в дверях, с тревогой смотрел на меня. — Как голова?