В начале беседы доктор предупреждал испытуемого о том, что внушенное ему в ходе сеанса, останется в его сознании надолго. Поэтому он предложил пациенту избрать объектом беседы какой-нибудь незначительный предмет из имеющихся под рукой. Незначительный, но достаточно редкий, такой, чтобы по возможности уменьшить вероятность где-нибудь случайно увидеть его. Например, вот эту папку, на которой он, доктор, сейчас нарисует треугольник. Хотя нет, здесь слишком мало информации. Может быть, этот журнал? Доктор спросил испытуемого, согласен ли тот на эту маленькую и частную деформацию его восприятия.
Я услышал смех:
— Да, конечно, вряд ли я увижу где-нибудь еще этот журнал. А если и увижу, — я снова услышал смех, — я не думаю, что мне было бы так уж важно правильно его воспринимать.
— Нет, — ответил ему голос Ларина, — вы увидите его через месяц, когда мы будем проверять, так ли хорошо закреплено в вашем сознании внушенное вам и не имеет ли оно тенденции развиться в целый ряд аналогичных искажений.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — в голосе пациента появилось некоторое беспокойство.
— Я еще точно не знаю, — ответил доктор. — Например, может случиться, что каждый раз, встречаясь с подобным явлением, вы будете искаженно воспринимать его.
— Мне бы этого не хотелось, — ответил голос.
— Я сам в этом случае должен буду остановить эксперимент, — сказал доктор, — поскольку я добиваюсь локального эффекта. Но пока вы согласны?
— Ну. Пока да, — ответил испытуемый, но уже без смеха.
Дальше следовал разговор не очень мне понятный, так как я не видел предмета беседы, но и не слишком интересный мне своими деталями, однако закончившийся тем, что испытуемый стал воспринимать видимое так, как это было внушено ему доктором, а не так, как до тех пор.
Как рассказал мне доктор, в конце этой беседы пациенту была сделана инъекция того самого препарата, после чего он был выведен из гипнотического состояния. Следующая запись, которую дал мне прослушать доктор, была сделана через месяц после сеанса внушения. Доктор спрашивал пациента о каком-то персонаже, на что тот ответил, что это десантник.
— Почему вы так думаете? — спросил доктор.
— Потому что здесь голубой берет.
Совпадение ошеломило меня настолько, что мне сначала даже в голову не пришло, что речь идет о том самом журнале.
— А может быть, он какого-нибудь другого цвета? — спросил тогда Ларин. — Ну, например, серый.
— Нет-нет, вне всяких сомнений, он голубой.
— Отлично! — сказал доктор. — А чем занимаются эти люди?
— Это маневры.
— Маневры? — повторил доктор. — Какие маневры?
— Ну... Военные маневры, — ответил голос. — Какие еще?
— А вас не удивляет, что они так одеты? — спросил Ларин.
— А как они должны быть одеты? — недоуменно спросил испытуемый. — Лето. Вы же видите, за окнами падает пух.
— Как видите, — сказал мне Ларин, выключив магнитофон, — я добился желаемого результата: эффект внушения, как я и ожидал, оказался локален. Пейзаж за окнами (заметьте, за окнами) воспринимается им без искажений, но то, что маневры происходят в комнате, не вызывает у него вопросов.
— А что там происходит в комнате? — спросил я. — Это что, порнографический журнал?
— Да, — подтвердил удивленный доктор, — догадались?
— И женщина — в голубом берете.
— В сером.
Несколько позже, уже после того, как доктор объяснил мне суть его работы, после его рассуждений о причинах неадекватного поведения, об идентификации себя в другой личности и о неспособности идентифицировать себя в себе самом, я поинтересовался у доктора, отчего он не применит свой метод для лечения несчастного Тетерина, которого мы перед тем навестили.
— Если бы Тетерин был просто наркоманом, — сказал мне доктор, — но вы видели, во что он превратился. Это стопроцентный сумасшедший. Я могу заменить его искаженные представления о событиях и предметах подлинными, вернее, теми, которые я считаю подлинными. Но это будут мои представления, выработанные моим опытом, а не его. Это значит сконструировать нового Тетерина, без его опыта, без его страданий и волнений, без его дурных привычек. И без творческой потенции, — сказал доктор. — Зачем мне такой Тетерин? Зачем мне зомби?
Что ж, может быть, доктор был и прав, хоть и жестоко было оставлять этого несчастного в его положении. Но может быть, он надеялся на что-нибудь другое, а что до расследования, то тоже неизвестно, сколько времени заняло бы это «исцеление». В одном я убедился: Ларин не укрывал у себя свидетеля, как это предполагал следователь. Он, правда, долго отговаривал меня от посещения, но в конце концов согласился.