— Это что, так легко? — спросил я.
— Ну, видите... Дверь в мой кабинет закрывалась обычным ключом, а лекарства, в том числе и наркотики, лежали в шкафу, правда, тоже запертом, но, как оказалось, в него легко можно было проникнуть, если сдвинуть верхнюю часть — он из двух половинок. Стешин просто вынимал заднюю стенку (она едва держалась в пазах) и брал наркотики. В умеренных количествах, — сказал доктор. — Поэтому я не сразу и заметил.
— Но он все-таки должен был иметь ключ от кабинета.
— Он его имел. Это не так уж сложно, — сказал доктор. — Я же говорю, что ключ самый обыкновенный, вот такой.
Он достал из кармана связку ключей и, перебрав ее, показал мне один. Ключ, действительно, был самый обыкновенный.
— А как вам удалось его поймать? — спросил я. — Вы что, все-таки в конце концов заметили, что пропадают наркотики?
— Нет, — сказал доктор, — я заметил это после пропажи лекарства, из-за которого весь этот сыр-бор. Там была всего одна коробка, и когда я хватился...
— А вам не пришло в голову, что кто-то охотится именно за этим лекарством?
— Нет, — сказал доктор, — я сразу понял, что это Стешин. Больше некому. На коробке и на ампулах была маркировка обыкновенного полуторапроцентного морфина. Никто бы не догадался. Стешин сам не знал, что он украл. Возможно, потом он и понял, что это нечто... не совсем то. Лекарство хоть и содержит морфин, но есть и другие ингредиенты, которые вызывают стойкие галлюцинации. В общем, это другое лекарство.
— А как случилось, что на ампулах с этим лекарством оказалась маркировка морфина? Не лучший способ засекретить его.
— Дело в том, — сказал доктор, — что я собирался провести серию экспериментов с наркоманами. Вид таких ампул должен был вызвать у них доверие.
— Понятно. А почему вы все-таки не сообщили тогда об этом следственным органам? Ведь это важное дело.
— Ну. Во-первых, я был уверен, что препарат уже проскочил у Стешина под видом наркотика. Была слишком мала вероятность, что он попадет в руки заинтересованных людей. А потом... Стешин, в общем-то, не преступник — просто наркоман. И так человек достаточно несчастный. Кроме того, здесь есть еще одна деталь. Соображение личного свойства. Дело в том, — сказал доктор, — что его отец был когда-то моим учителем. Генерал-майор Стешин, один из крупнейших специалистов в области морфологии, членкор. Сейчас он смертельно болен. Рак. Мне не хотелось делать ему перед смертью такой подарок.
Грустный разговор. Я не стал делиться с доктором своими догадками насчет его окружения, хотя очевидно, утечка информации где-то была. Думаю, что для него это тоже было очевидно.
Потом недостающая ампула все-таки нашлась, она оказалась у следователя вместе с конвертом, и он даже не представлял, что это такое. Но все-таки он не зря ел свой хлеб. В общем, «Секрет» остался секретом, это дешевый каламбур, но лучшего мне не приходит в голову, тем более, что я сам выдумал это название, и мной же составленное письмо лежало в моем атташе-кейсе в желтом конверте с улыбающейся Ассолью и черной надписью «SECRET».
За опущенной рамой окна далеко по краю равнины дрожал и плавился горизонт, чуть ближе темнели кое-где редкие островки лесозащитных полос среди пологих, прорытых желтыми оврагами склонов, сбегающих к пыльной проселочной дороге, вьющейся вдоль нашего пути. Над дорогой, по кромке невысокой, поросшей травой насыпи, по узкой желтой тропинке, ковылял, отставая, велосипедист. Жизнь за окном нашего поезда была дискретной, состоящей из отдельных, связанных только общим пространством предметов и сценок — какая-то диорама, которую можно будет увидеть без изменений, если снова проехать по этой дороге. Но, может быть, все и на самом деле так, если это не я, а тот мальчик в матроске стоял на ковровой дорожке с мокрыми следами веника, когда-то темно-красной с двойными, как рельсы, белыми полосками ближе к краям — теперь она выцвела и истерлась до белесоватой нитяной основы, видимо, ее не меняли с тех пор, как я (или тот мальчик?) стоял на ней, уходящей далеко в обе стороны — можно было выбирать. Я пошел туда, где из открытой двери купе громко звучала исполняемая несколькими мужскими голосами песня, и остановился у окна, напротив, искоса поглядывая на них. Я бы и, не глядя, узнал их, то есть узнал же — кто из нас тогда не знал и не пел этой песни? Кто из нас тогда не обожал их? Да, конечно, я их узнал. Они пели: