Я закурил и не спеша пошел по проспекту Мира опять вдоль длинного здания галереи в сторону Каптажа. Вечерело, и тени от пирамидальных тополей были бы длинными, если бы им было куда упасть в разноцветном людском потоке.
В Каптаже ничего не изменилось: все так же под увенчанным томной бронзовой дамой стеклянным шатром, в мраморном бассейне ходила волнами цвета темной бронзы вода, которая здесь из бронзовых кранов непрерывными струями била в белые в виде раковин раковины. Девушки в белых наколках сновали от одного барьера к другому, простирая к посетителям мокрые, красные руки с наполненными стаканами — по пяти в пятерне. Я взял свой и, отпив глоток, не ощутил ностальгии — только характерный, довольно приятный вкус пузырящейся гальтской воды. За огромными окнами — огибающий здание каптажа ряд кипарисов, дальше широкая асфальтированная площадка, с сувенирными лавочками и лотками мороженщиц, за площадкой над полукругом обращенных к ней и к парку ступеней возвышалась стройная белая Колоннада — имя собственное в этом городе. Там, в сторону другой площади (площади Коминтерна) Колоннада была повернута вторым полукругом, примыкающем к этому. Перед ним в советские праздники возводили трибуну для городского начальства, а к Новому году ставили громадное сборное дерево из сосновых веток — ёлка большой дефицит в этих краях. Летом на обнесенной балюстрадой, плоской крыше Колоннады по вечерам играл духовой оркестр, и отдельные курортные пары отваживались танцевать среди колонн. Сейчас оркестр не играл, но, в общем-то, было еще рано.
Неподалеку от меня остановились два тинэйджера в джинсах клеш и таких же рубашках на выпуск. Отпили по глотку из своих стаканов, несколько секунд с отрешенным видом стояли.
— Ну как? — спросил один.
Второй молча кивнул.
— Только калики, — сказал тот, первый, — но это так, перебиться. Может быть, Фредди поможет?
Он достал из кармана рубашки пустую пластиковую упаковку от таблеток и показал ее товарищу.
— Вот так, — сказал он и швырнул упаковку в сторону урны, но промахнулся, и она упала на мраморный пол.
Он не стал ее поднимать. Поднял свой стакан и в несколько крупных глотков опорожнил его. Выдохнул воздух. Посмотрел пустыми, подернутыми прозрачной пленкой глазами через плечо товарища на меня, но, кажется, меня не увидел. Заговорили на специфическом жаргоне о «капусте», которую нужно достать, так как источник «не зверь, а дырка в заводе, и там стремно толкать по немногу, потому что тогда вяжется много шировых, а шировые народ не надежный, шировой за дозу расколется как пить дать». Мне уже был знаком этот жаргон, и я знал, что в отличие от «зверя» (подпольного торговца) «дырка» это источник в том месте, где наркотики хранятся законно, то есть больница или аптека, а может быть, химфармзавод. Но «шировые» — это меня удивило, потому что один показал второму упаковку из-под заштампованных таблеток. Это могли быть какие-нибудь барбитураты или кодеин (может быть, он выпускается здесь в таких упаковках) но уж во всяком случае не морфий, вообще ничего из этой группы — этого не бывает в таблетках.
На мальчиках были рубашки с длинными рукавами, но сами они выглядели вполне ухоженными и здоровыми. Судя по таким клиентам, «дырка» была не очень серьезной: что-нибудь вроде охранника или рабочего с конвейера — сколько он может там пронести? Они отнесли свои стаканы к мраморному барьеру и вялой походкой направились к многостворчатым стеклянным дверям. Я взглядом проводил их до выхода, отнес свой стакан. Потом подошел к урне и, наклонившись, поднял упаковку. Разровняв, порванную над пустыми гнездами фольгу, прочел популярную в нашей стране надпись «ANALGIN». Пожал плечами, бросил пустую упаковку в урну и вышел в парк.
Темнота на город упала сразу — я уже забыл, как это бывает, — и огни, которые смутно тлели до этого, вдруг заиграли анилиновами красками над сувенирными лавочками на площади, и женские лица в ожившей толпе стали загадочными и одухотворенными, как будто их включили вместе с этими огнями. И сразу из глубины всплыло это знакомое ощущение загадки, чуть ли не предвосхищение какого-то праздничного будущего, как когда-то, когда под доносившийся с открытой танцплощадки фокстрот «Блондинка» мы с Прокофьевым слонялись по городу и готовились войти в далекий, но уже готовый открыться для нас блистающий мир, — сейчас внезапно все это снова ожило, и где-то среди множества лиц на мгновение мелькнуло твое лицо, Людмила, но оно появлялось и тогда. Я потряс головой, чтобы сбросить наваждение, и сбросил — твоего лица больше не было здесь.