Над аркой пансионата тускло светился кованный фонарь под старину, второй такой же освещал блестящую черными стеклами закрытую дверь ротонды. Во дворе сейчас никого не было и шезлонг, в котором днем сидел старичок, был убран. Я прошел мимо сваленных у цоколя ограды бревен, завернул за угол этого игрушечного замка и, поднявшись по ступенькам, вошел в пустой слабо освещенный холл. Подумал, что в этом пансионате, по-видимому, живут одни старички.
За дубовым барьером, за толстыми на металлических штангах стеклами теперь сидела другая женщина, полная, лет за пятьдесят и очень почтенного вида. Я подошел и попросил дать мне ключ от номера тринадцать, если мой сосед еще не вернулся. Она ответила, что я должен показать ей документы, так как она видит меня в первый раз. Для этого мне пришлось вынуть из кармана руку, которой я придерживал там бутылку коньяку. Дама, сверившись с книгой, положила на барьер старомодную грушу с ключом и пожелала мне спокойной ночи. Кажется, она не заметила мою бутылку. Ничего страшного, конечно, просто не хотелось афишировать.
Я поднялся по лестнице на галерею — лестница была покрыта ковровой дорожкой, видимо, затем, чтобы приглушить звук моих шагов, но ступеньки скрипели. Про себя усмехнулся на это. Прошел в конец галереи. Свет из холла едва достигал рекреации, но лестница на третий этаж была освещена светильником бра над дверью моего номера. Поднявшись по ней, я немного постоял на площадке, посмотрел на поросший кустами кизила и акации темный склон горы за окном, и это мне что-то напомнило: так, впечатление, deja vu. Открыл дверь своего номера и вошел. Не стал зажигать верхний свет, а прошел через комнату к своей кровати и включил бра в изголовьи. Прошел к столу, вынул из кармана бутылку, поставил. Отодвинул стул, сел у окна. Подумал, что, может быть, зря не согласился на отдельный номер, потому что сосед, вернувшись среди ночи, может пожелать зажечь свет, и вообще хорошо так сидеть в одиночестве, в тишине. Посетовал на свой неуступчивый характер. Что сделано, то сделано. Сорвал металлическую крышечку с бутылки, выковырнул полиэтиленовую пробку, налил в стакан коньяку.
Ангела не было за моим окном. В беседе ангела должен был заменить мой сосед. Еще раз вздохнул.
«Ночь нежна», — вспомнил я Китса из Скотта Фитцджералда. Действительно, здесь ночь была нежна. Только ночи здесь и были нежны. В детстве. Нет, этот город не был городом моего детства, но у меня был долг перед ним, последний долг. Я приехал отдать его. Сейчас я понимал, что «казенная надобность» была лишь предлогом или удобным случаем отдать этот долг. А может быть, я и не понимал, а только чувствовал и желал этого, но это было не то желание, которое я стал бы загадывать на звезду. Сегодня я видел одного из достойных граждан этого города, одного из лучших людей района — ему я тоже был должен. Я был очень рад, что он не изменился — это могло бы затруднить наши отношения.
Я глотнул коньяку и закурил. Ночь была нежна и темна, и прохлада висела, как занавес между мной и окном, и небо было в алмазах — все было прекрасно.
Я вспомнил встреченного сегодня шведа. Опять подумал: что он делает здесь? Что он делает здесь, где никто ничего не делает? Это так, между прочим. Я подумал: откуда он знает Марину и Людмилу, откуда он знает Торопова? И Прокофьева. Впрочем, последнего он только описал — он мог его и не знать, просто встретить, как и меня, на лестнице или в квартире Торопова. А потом описал Марине, просто поинтересовался, так что Прокофьева пока исключим. Марину или Людмилу или Марину и Людмилу он может знать через Торопова, а с Тороповым он мог иметь дело как с художником, если сам он коллекционер. Вот именно. Я заметил, что мое логическое построение основывается на очень шаткой посылке, но скорей всего так, потому что я встретил его именно у Торопова, а Людмила... Она унаследовала его знакомства, в частности, знакомство с этим шведом. И с Прокофьевым, и с тем, светлым шатеном. Скорее, он унаследовал знакомство с ней. Ведь это он нашел ее, а не наоборот. Но чем же он тогда вынудил ее уехать с ним? Каким шантажом? Это должно было быть что-то очень важное, важнее, чем подписка о невыезде, которую для того, чтобы ее не выслали из Ленинграда, где у нее не было прописки, взял с нее следователь. После того, как мы со следователем устроили ей абсолютно легальное положение... Нет, то, чем угрожал ей этот светлый шатен (темный блондин, по выражению ее соседки), было что-то серьезное, что-то, чреватое для нее еще большими неприятностями, чем нарушение подписки о невыезде. Для нее. А может быть, для кого-то еще. И она плакала.