Пышные, светлые волосы на широких плечах «викинга» на противоположной стороне площади привлекли мое внимание. Две высокие фигуры: одна — мой вчерашний знакомец с оперным именем, второй на полголовы выше и очень худой, в бейсбольной кепке и с желтым пластмассовым кейсом в правой руке. Они вместе поднялись на площадь по ступеням летнего кафе «У фонтана» и здесь попрощались, не подавая друг другу руки, а просто тот, который был выше, по особого сорта манере легонько толкнул моего «викинга» в грудь рукой с неестественно длинными пальцами — это я даже на таком расстоянии смог увидеть. Что мне за дело было до всей этой местной шпаны. Я только заметил, что они пошли в совершенно противоположные стороны: длинный к Каптажу или, может быть, куда-нибудь дальше, а Зигфрид в сторону завода «Минрозлив», но я подумал, что дальше, повернув налево, он поднимется по серпантину к пансионату «Людмила». Кузен... Сам я, докурив сигарету, пошел в третью сторону. На Партизанском проспекте, в дорогом курортном магазине (не знаю зачем) я купил бутылку шампанского и положил ее в сумочку, где лежали четыре одинаковых плитки. Выйдя из магазина, я поднялся еще немного вверх по проспекту, потом по врезанной в гору широкой лестнице к роскошному, украшенному богатой лепниной гальтскому театру (в общем-то, только здание для гастролеров, собственной труппы город не имеет), вздохнул — что мне до этого, — прошел между театром и кафе «Курзал», дальше по длинному пешеходному мостику над Краснодонским проспектом — там, далеко внизу не слишком часто мчались один за другим яркие, маленькие, как игрушки, автомобили, — оказавшись на той стороне, обошел безобразную стеклянную коробку ресторана, автостоянку, стал подниматься верхними извилистыми улицами и наконец увидел на фоне поросшего кустарником склона знакомый «замок».
Голова и плечи Зигфрида возвышались над перегородкой за толстым стеклом. Я подумал, что он занимает слишком много места. Я подошел, поставил сумку на барьер так, чтобы бутылка стояла.
— Шампанское для дамы, — сказал я.
Верзила радостно осклабился.
— Извините, — сказал он, — я вас вчера не за того принял.
— Ничего, — сказал я, — я тоже вас вчера принял не за ту, так что квиты.
Он хохотнул, вложил мне в руку грушу с ключом. Я кивнул ему и поднялся по лестнице к себе в номер.
Я подошел к окну, открыл его, поглядел во двор. Старичок в шезлонге переменил позу, пошевелил голубоватыми ножками и снова принялся за газеты. Сегодня я уже поздоровался с ним, и он вежливо приподнял свою панамку. Кого-то он мне напоминал. К нему подошла старушка, такая же чистенькая и аккуратная, в такой же панамке, как у него. Единственно, что была раза в два поплотнее. Старушка подала ему какие-то таблетки, стакан. Старичок послушно принял все это, выпил и снова принялся за газеты. Старушка отошла, скрылась за углом. Видимо, вход в их апартаменты был с фасада. Посмотрел на старичка, на бревна, сложенные у цоколя решетки. Дальше, за решеткой, небольшая тополевая аллея вела к Авиационной, налево от нее искривленные улочки из каменных стен с зелеными калитками и нависшими фруктовыми деревьями над ними.
Я переоделся в джинсы, в свободную полосатую рубашку. Надел бы футболку, но на ней не было карманов, чтобы положить туда сигареты. Спустился по лестнице и, вернув ключ Зигфриду, вышел.
Если от памятника Петру, спуститься по каменной лестнице вниз, то по левую руку до самого мыса протянется белый, песчаный пляж. Там, над скалистым обрывом сквозь густую зелень проглядывают белые корпуса санатория — в моем детстве он назывался санаторий МГБ, а потом, в эпоху больших перемен его, оставив за той же конторой, переименовали в «Гальт». Справа, где песчаная полоска была слишком узка для пляжа, за проволочной сеткой, на крутом склоне расположились один над другим окруженные кустами дощатые домики, принадлежащие гальтскому яхт-клубу; лодочной станции, расположенной дальше, в маленькой бухте, не видно было отсюда.
Во второй половине дня на пляже было все еще много тел, молодых и не очень, парами, компаниями и по одиночке. Все было как прежде и в то же время все как-то неуловимо изменилось, мне показалось, что другими стали море и небо. Я подошел к одному из павильончиков под обрывом (их, впрочем, тоже раньше здесь не было), взял там бумажный стаканчик, заплатив за него двадцать копеек, нашел свободное место среди тел и компаний и сел. Закурил. Справа от меня несколько подростков азартно, хоть и не на деньги, резались в карты, слева на коврике, расстегнув лифчик, лежала ничком какая-то коричневая женщина средних лет, сидевший рядом с ней загорелый тяжеловес, задрав кверху лохматую бороду, допивал из бутылки пиво, впереди, почти у воды человек десять мужчин и женщин играли в мяч — их крики и смех доносились сюда. Да, все было как прежде — это небо и море стали другими. Я погасил сигарету в стаканчике, разделся и пошел к воде.