Ленивая, плоская волна подкатилась к моим ногам. Передо мной, метрах в пятнадцати, на мелкой воде плескались и гонялись с визгами друг за другом какие-то голые люди. Я чувствовал свободное одиночество и независимость от всех этих тел. Не спеша, преодолевая ногами сопротивление воды, я пошел, пока, поднявшись выше бедер, она не подхватила меня. Тогда, взмахнул руками, бросил тело вперед, врезался головой, вынырнул и поплыл баттерфляем, с наслаждением чувствуя каждую мышцу спины. Проплыв метров сто, перевернулся на спину и распластался. Небо было светло-голубое, без единого облачка, плотная волна, держала и баюкала меня, впору было заснуть. Перевернулся и еще минут пятнадцать кувыркался и барахтался в теплой воде, потом повернул к берегу.
Я лег ничком рядом со своей одеждой на горячий песок, положил голову на мокрые руки, и в закрытых глазах поплыли, меняя форму, радужные пятна. Лежал, чувствуя, как, высыхая, стягивается кожа на спине и на плечах. Вот теперь мне показалось,что я никуда не уезжал отсюда. Не было никаких мыслей, ни воспоминаний, была только лень и физическое наслаждение. Не хотелось даже курить, но когда я подумал об этом, захотелось. Я перевернулся на спину и нашел в кармане лежавшей рядом рубашки сигареты. Женщина, застегнув лифчик лежала теперь на спине, большие солнечные очки почти наполовину закрывали ее лицо. Резкая фиолетовая тень упала на нее, толстопузый богатырь появился в поле моего зрения, в руке у него была почти полная бутылка пива. Женщина повернула туда лицо.
— Сколько можно? — равнодушно спросила она. — Пятую бутылку пьешь?
— Что ж поделаешь? — примирительно пробасил бородач. — Здесь пива — залейся. И хорошее, — он вздохнул. — Я слышал, на местном заводе поставили чешскую линию, — он грузно опустился на песок.
— Здесь минеральная вода лучшая в мире, — сказала женщина, — за этим сюда и ездят. А тебе везде только пиво. Посмотри на себя, — ленивым движением вскинув руку, она шлепнула его тыльной стороной ладони по животу.
— Я этим горжусь, — прохрипел бородач. — Что за художник без брюха.
Судя по выговору они были ленинградцы.
Я сел, повернул голову.
— Вы художник? — спросил я. — Из Ленинграда?
— Нет, — сказал он, — я член. Член Союза, — пояснил он, увидев мое недоумение. — Ходит такая шутка, — сказал он. — Какая разница между художником и членом Союза Художников? Ответ: такая же, как между государем и милостивым государем. А? — он громко расхохотался. — Еще говорят, что все члены ЛОСХа не стоят одного члена Босха. А?
Мне это тоже показалось смешным.
— Когда тебе надоест все это повторять? — сказала женщина.
— Да нет, — возразил я, — я никогда этого не слышал. Смешно. А вы имеете какое-нибудь отношение к худфонду? — обратился я к художнику.
— А как же, — сказал он, — все члены имеют. Конечно, если умеешь что-нибудь еще кроме своей мазни. Деньги-то всем нужны. Есть, конечно, «гении», — он ухмыльнулся в бороду, — получают раз в месяц свою подачку, им достаточно одного величия. А я человек суетный, — самодовольно сказал он, — люблю выпить и закусить.
— А вы не знаете такого художника Торопова? — спросил я. — Он в фонде работает.
— Так, шапочно, — сказал толстяк. — Видел пару раз. Он левый, не знаю, что он пишет. Немножко «с тараканом». Да уже теперь, кажется, не немножко. Там какой-то скандал вышел — не знаю точно.
— Он какую-то гадость принес, — по-прежнему равнодушно сказала женщина, — какую-то порнографию. И утверждает, что это что-то другое.
— Да, похоже, парень свихнулся на сексуальной почве, — сказал художник. — Это бывает.
Я согласился с тем, что это бывает, встал, отряхнул прилипший к телу песок, натянул джинсы, попрощался. Взял рубашку, кроссовки, босиком пошел по горячему песку к павильонам. Очереди не было. Я взял две бутылки пива и попросил их открыть. Сел за свободный столик под разноцветным зонтом, закурил, глотнул из холодной бутылки.
Свихнулся на сексуальной почве? Нет, это не то, что я знал. Из рассказа Людмилы вытекало, что никакого секса за этим не было. Напротив, в порнографических снимках он видел что-то совершенно другое, лишенное всякого секса. Конечно, есть люди, склонные видеть сексуальное начало в войне. Существуют теории о сексуальной природе насилия, но здесь все как раз наоборот. Может быть, его ввел в заблуждение голубой, как у десантников, берет? Сработал какой-то рефлекс, и в голове все неожиданным образом повернулось. Но ведь этот берет не был голубым. Это я когда-то, увидев его на черно-белых снимках, почему-то решил, что он голубой. Там, в журнале, он был светло-серым. «Постой, — сказал я себе. — Кто-то должен был убедить его в том, что берет голубой. Стой! И этого мало».