Я посмотрел на часы, было шесть. Я подумал, что надо снимать часы, когда загораешь, иначе останется белая полоска на загорелой руке.
Над песчаной уходящей в глубину парка аллеей, среди подсвеченных изумрудно-зеленых крон протянулась череда черных, усеянных яркими звездами островков видимого меж деревьями неба. Это выглядело старомодной декорацией к какой-нибудь пьесе Чехова или Островского, и обилие медленно текущей в обе стороны публики не нарушало это впечатление, потому что не очень яркие висящие на проводах над аллеей фонарики освещали только головы и плечи, а ниже современная одежда растворялась в темноте, и если не приглядываться специально, не видно было, что там на женщине: длинная юбка или расклешенные брюки, целиком закрывающие ступню. Никто не спешил и не разговаривал громко — видимо, эта «декорация» действовала на всех, — только иногда где-нибудь в толпе раздавался счастливый женский смех, и от проходящей навстречу парочки долетали отдельные слова приглушенного диалога. Стройные грузинские или бакинские юноши по двое, по трое обгоняли или попадались навстречу, разговаривая между собой по-русски со своим певучим акцентом. Наверное, русский язык заменял им французский. Иногда в толпе рядом с приезжей матроной проплывало смутно знакомое лицо какого-нибудь местного жиголо, по-прежнему снисходительно высокомерное, но постаревшее и утратившее прежний лоск.
Я успел побывать в пансионате и переодеться — все-таки расстояния здесь небольшие — и теперь поднимался по твердой, хорошо укатанной аллее в сторону гальтских достопримечательностей, вызывавших почти чувственный восторг у курортников, приезжающих из дальних промышленных городов. Странные люди: их не особенно занимали величественные кавказские горы, ни залив поразительной, почти неестественной синевы, но зеркальный пруд, просто вычурной формы бассейн с кучкой подсвеченных цветными фонариками камней посередине и вытекающая из него «стеклянная струя» — широкая плоская полоска воды, сквозь которую можно было читать, подсунув под нее, газету... Последнее особенно восхищало отдыхающих провинциалов. Эта «стеклянная струя», тоже подсвеченная по вечерам, впадала в небольшой бассейн с голеньким амурчиком, а над ней, вероятно еще в начале века была построена каменная беседка с цветными витражами под сводчатой крышей, между четырехгранных колонн. Летними ночами все это выглядело довольно приятно, и в одиночестве я бы не без удовольствия погрустил в этом ностальгическом ансамбле, тем более, что под сводами беседки был где-то спрятан механический органчик, повторявший по кругу простенький, старинный, шарманочный вальс, который в начале века взыскательная публика нашла бы, пожалуй, пошловатым, но теперь, превратившись в своего рода музыкальный раритет он, вероятно, и у образованного слушателя не вызвал бы особенных нареканий. Однако сейчас вокруг толпилось слишком много любознательного народу, так что я не стал здесь задерживаться, а пошел себе дальше, и если продолжать этот путь, то можно было бы выйти в конце концов к широкой и пологой Долине Роз, к огромным плантациям, на которые мы когда-то с Прокофьевым по ночам ползком пробирались перед каждым школьным экзаменом, чтобы утром принести в класс самые богатые букеты. Но сейчас я повернул налево и вверх к музыкальной раковине, где в прежние времена гастролирующие симфонические оркестры давали концерты.
Прямоугольная площадка, уставленная длинными скамейками, была ограждена высоким забором из деревянных планок, поставленных под таким углом, чтобы снаружи нельзя было увидеть оркестр, — нечто вроде поставленных на бок жалюзи. В левом углу, рядом с калиткой помещалась будка кассы с полукруглым окошком. Я взял билет и вошел в огражденное пространство. Публики было не много, но достаточно, чтобы не обидеть оркестрантов, во всяком случае, несколько первых рядов были заняты, а в остальных — где небольшие группки, а чаще парочки, желающие обособиться; были и одиночки, такие, как я. Я был рад тому, что сзади довольно свободных скамеек. В Ленинграде я редко хожу на концерты, предпочитаю слушать музыку дома и ту, какую захочется в этот момент. Здесь было удобно, что, сидя сзади, отдельно от других, можно было слушать и курить.
Но я не стал курить. Тревожное, металлическое, скрежещущее звучание, может быть, скользнувшая по пластинке игла в открытом в южную ночь освещенном окне. То была другая пластинка — она не имела никакого отношения к Прокофьеву: ни к этому, ни к тому. Просто съехала по граммофонной пластинке игла, и этот резкий неожиданный звук... в нем слышалось предупреждение, напоминание о том, что даже в самую тихую ночь, в безмятежную беседу или в детскую прогулку на чистом снегу — в нашу до сих пор спокойную жизнь — может ворваться посторонний скрежет и визг. Не шелест березовой рощи, про который нам толковала учительница, и не журчанье весеннего ручейка, не «подслушанная композитором на бережку» мелодия пастушеской дудочки, но скрипел снег под хромовыми сапогами препоясанных летчиков и скрипели их сапоги, и серые пацаны рвали в клочки тонкую школьную тетрадь, и кошачий вой и завывание ветра в ночи и немота и гусиная кожа цепенеющей от ужаса жертвы и медленный нож и жадный интерес в глазах упоенно справедливого убийцы, и никто не услышит крика. Да, Прокофьев... Сидя здесь на жесткой деревянной скамейке, я видел черного дирижера и черно-белый оркестр и слушал этот рассказ, рассказ обо мне, о той игле, скользнувшей по граммофонной пластинке, на которой она могла оставить царапину, такую же, как падающая звезда на черном вращающемся небе, — о моем постоянно готовом отце, о тете Кате и дяде Ване Суворовых и опять обо мне. И о Прокофьеве, и может быть, этого Прокофьева я люблю также за его имя, или того Прокофьева за его имя, за то, что о нем рассказала музыка, или за музыку, рассказавшую мне обо мне. Не знаю. Этот Прокофьев, он мог быть здесь в это время, он мог видеть эту падающую звезду и загадать на нее, не зная что, ну, хотя бы ничего, просто ничего, потому то, что мой соотечественник, кто бы он ни был, мужчина или женщина, русский, татарин или еврей знает такое, что всегда может загадать на звезду, чтобы оно его миновало.