— Да, — сказал Прокофьев, — «Скифы».
— Что ж не пошел? Знал же.
— Пошел, — сказал Прокофьев, — Слушал. Правда, не с самого начала.
— Я тебя не видел, — сказал я. — Странно, там было не очень много публики.
Прокофьев улыбнулся.
— Мог видеть мою сигарету, — сказал он. — Там, на склоне. Налей еще.
Я разлил из своей бутылки остатки коньяка. Прокофьев наклонился со стула, достал из тумбочки свечку. Остругал выкидным ножом кончик. Вставил свечу в опустевшую бутылку, зажег. Выключил бра. Сидели при свечке. Теперь не спешили, держали стаканы в руках. Прокофьев показался мне грустным, но я ни о чем не стал его спрашивать.
— Встретил здесь одного знакомого, — сказал я. — Точней, не знакомого, а так, видел его в Ленинграде. Один швед, Марк Бьоррен. Да ты его там тоже встречал.
— Марк Бьоррен, — безразлично повторил Прокофьев. Пожал плечами. — Нет. Точно нет, — сказал он, — не знаю. Как выглядит?
Я описал.
— Но он, конечно, может быть и не в синем блейзере. Просто я его так видел оба раза.
Я вспомнил подслушанный мною телефонный разговор.
— Видела Марка, — сказала тогда Марина Людмиле. — Ему нужно встретиться с тобой. Он сказал, что у него все готово.
— Да.
Я помню, что голос Людмилы стал еще более грустным.
— Он был у Торопова, никого не застал. Был удивлен.
— Ты знаешь, где Торопов? — спросила Людмила.
— Примерно.
— Понятно, — сказала Людмила.
— И кстати, — сказала Марина, — он там встретил Прокофьева.
«Прокофьева», — подумал я. Больше я тогда ничего не мог подумать.
— Он что, тоже знает его? — спросила Людмила.
— Ну, он мне его описал. Догадаться было нетрудно. Этот твой супермен...
Я посмотрел на Прокофьева — он не показался мне суперменом.
— Значит, не знаешь, — сказал я Прокофьеву. — Я, в общем-то, тоже не знаю. Видел один раз в Ленинграде, а теперь встретил здесь.
— Погоди-погоди, припоминаю, — сказал Прокофьев. — Именно в синем блейзере. Встретил его как-то. У одного художника на лестнице. Не знал его имени. Поздоровались и все.
— У какого художника? — спросил я. — Не у Торопова?
— У Торопова, — сказал Прокофьев — Ты с ним знаком?
— Да нет, только слышал. Видел картины. Интересно. А ты? Ты откуда его знаешь?
— Он лечится у Ларина, — сказал Прокофьев. — У него МДП.
— Что это? — спросил я.
— Мания преследования, вообще всякие ложные идеи. Потом это сменяется депрессией. Опасная штука, — сказал Прокофьев, — часто приводит к суициду. Я потом беседовал с одной дамочкой, — сказал Прокофьев. — Она тоже пыталась его лечить. На свой, однако, манер. То есть позировала в порнографическом образе: черные чулки, голый партнер, все такое, — он улыбнулся.
— Ну и как? — спросил я.
— Ты что, чудес ждешь? — сказал Прокофьев. — Естественно, только хуже стало. Секс не лучшее лекарство для психов. Он после этого совсем свихнулся — стал от собственной тени шарахаться.
— Мне тоже случалось, — сказал я, — но секс здесь не при чем.
Прокофьев усмехнулся.
— Ну, а этот, — спросил я, — он что, покупал у него?
Прокофьев пожал плечами, глотнул коньяку.
— Может быть. Это ведь не запрещено. Так что он делает здесь, этот? Как его?
— Бьоррен. Вот и я задал себе этот вопрос, — сказал я, — а потом подумал: а что здесь вообще делают люди?
— В самом деле, — сказал Прокофьев.
Мы засмеялись.
Уже засыпая, я пытался связать в голове два факта. Торопов лечится у доктора. И еще: Полковой хотел выдать Торопова за сумасшедшего. Мой, а потом прокофьевский коньяк сделал мои мысли тяжелыми и неповоротливыми.
Солнечный зайчик, упавший мне на лицо, разбудил меня. Я потянулся и, повернув голову направо, увидел разобранную постель Прокофьева, однако из-за закрытой двери ванной слышался какой-то шум. Приподнялся на подушке, чтобы отраженное в наклонно висящем зеркале солнце не светило в лицо, взял с тумбочки сигареты. Вытащил одну, закурил. Лежал, пуская дым в потолок. Пожалел, что не позаботился о кипятильнике — в пансионате не было буфета.
Встал, сделал несколько движений по системе Миллера, потанцевал с тенью. Подошел к столу. Улыбнулся: пакет с хрупкой блондинкой сопровождал меня повсюду. «Нет, там, конечно, сейчас нет документов», — подумал я. Одна мысль пришла мне в голову. Я взял со стола конверт и заглянул внутрь. Разумеется, внутри не было и журнала. Там лежали только четыре плитки в коричневой с золотом упаковке, ничего больше. Я засмеялся: конечно, глупей ничего не могло прийти мне в голову. Вообще, подумал, что я не оригинален. Еще подумал, что Прокофьев отстает от меня. Прокофьев с гладко причесанными мокрыми волосами появился из ванной, улыбнулся, выдвинул вперед крепкую челюсть. Кипятильника у него тоже не оказалось. Банка растворимого кофе осталась втуне лежать в чемодане.