— Вставай, — сказал этот человек и протянул мне другую руку.
Я уцепился за его жесткую клешню и, кряхтя, поднялся.
— Ты кто? — спросил он, и даже в этих двух словах прозвучал очень сильный акцент.
Когда я встал, он показался мне не таким большим, каким виделся снизу: просто был могучим и очень широким в плечах.
— Ты кто?
— Роберт, — сказал я. — Здесь в командировке.
— Зайдем, — сказал он, — почистись, отдохни. Меня Размик зовут. — Почему они напали на тебя? — спросил он, когда мы присели за врытый в землю столик на врытые в землю скамейки в садике перед сложенным из дикого камня строением. Молодая армянка с чудными, как звезды, очами появилась и стала в дверях. Армянка была толстая, в каком-то свободном балахоне, просто с чудными, как звезды, очами.
— Анджела, — сказал Размик, а дальше все было по-армянски, и я опять ничего не понял, но Анджела, если это было имя, исчезла в глубине дома, а Размик снова спросил меня. — Почему напали? Ты что-нибудь должен? Может быть, проиграл?
— Нет, — сказал я, — ничего не проиграл. Не знаю, кто эти ребята, — я рассказал ему, как поужинал в ресторане, и про двух ресторанных шатенок. — Может быть, хотели ограбить? — сказал я. — Эти две заманили сюда специально. Может быть, так?
— Нет, — сказал он. — Альбину и Светлану я не знаю. Наверное, их не так зовут. Этих знаю.
Анджела принесла бутылку белого вина, видимо, домашнего, потому что бутылка была из-под чего-то другого, два мокрых, только что вымытых стакана и хотела уйти, но Размик заставил меня снять пиджак и отдал ей его, и она ушла с ним в дом.
— Эту шваль знаю, — сказал Размик, — они меня боятся.
— Это я видел, — сказал я.
— Этот широкий, — сказал Размик. — Нигер называется. Наверное, потому, что загар не пристает. Он долги выбивает. Карточные или шахматные.
— И такие бывают?
— Очень бывают. Иногда такая крупная игра идет. А здесь есть один грек. Мастер спорта. Мог бы гроссмейстером быть. Я лично с ним играл. Проиграл. Но мы не на деньги играли. Он со мной на деньги играть не станет. А этот Нигер, он несколько раз сидел, но свои его презирают. Потому что он с майором связался. Майор ему всякие темные дела поручает. Так говорят. Потому что Нигера все боятся.
— Ты же не испугался.
— У меня много братьев, — сказал Размик. — Меня никто не тронет.
— Он мне сегодня наркотики предлагал, — сказал я.
— А ты?
— Я отказался.
— Почему именно тебе?
— Может быть, потому, что я в командировке на химфармзаводе.
— Понятно. Майор хочет дело сделать. Крупную птицу трогать не хочет. Золотые яйца. Решил тебя подставить. А ты не купился. Но этого мало, чтоб на тебя напасть. Ты что-то не договариваешь. Ну ладно, — сказал он, — не хочешь — не говори, — Размик налил в стаканы вина, — выпей вина — успокаивает.
Я отпил вина. Хорошего, молодого, с каким-то знакомым, прохладным привкусом, которого я не мог определить.
— А кто крупная птица? — спросил я.
— Зачем тебе? — сказал Размик. — Ты уедешь. Зачем тебе эти дела? Может быть, ты с проверкой здесь?
— Да нет, — сказал я, — просто оформляю заказ. Из министерства.
— Не путайся в это, — сказал Размик. — Такой криминал!
Анджела принесла мне почищенный пиджак. Он был немного влажный.
— Не связывайся с ними, — сказал мне Размик на прощанье. Правильно, что отказался. Если б не отказался, могло хуже быть.
Но я и сам это понимал, а, в общем-то, может быть, за худшим я и приехал.
Я спустился по неровному, изрытому лунным светом булыжнику до конца улицы. Дальше уже ничего не было кроме идущей в обе стороны невысокой, примерно в человеческий рост, каменной стены с нависшими темными кронами над ней, и асфальтированной дороги в сторону Первой Колонии. С той стороны дорога была ограждена бетонным, выкрашенным белой краской парапетом, потому что справа начинался очередной склон. Я перешел дорогу и остановился на краю обрыва над парапетом. Впереди, беспорядочно разбросанные в темноте, слабо тлели, сгущаясь по мере отдаления огоньки расположенных на невидимых склонах особняков; справа, далеко, над одним из склонов над освещенными верхушками деревьев вырастали две чешуйчатые башни театра, еще дальше и немного левее расплывшиеся буквы над летним кафе, отсвечивающие на его натянутый тент, между кафе и театром, уже в абсолютной черноте рваная паутина фонарей сходилась из этой черноты к ярко освещенному центру, где на нервной, неоновой свастике перекошенного перекрестка сверкал и переливался беспорядочными огнями Абас. И отсюда, из глухой темноты и тишины казалось, что там, в грохочущей, лязгающей, отчаянно свингующей музыке, бездумно празднует, беснуется и пляшет карнавал.