Я стал спускаться по склону, и город исчез из моих глаз, заменившись уже абсолютной чернотой впереди, но с моей стороны поросший травою склон, отливал голубоватым светом, и мне не приходилось нащупывать почву, чтобы поставить ногу. Я спустился по скользкой траве, до петляющей по склону тропинки и тогда пошел по ней вниз, пока не разглядел невысокую, погнутую ограду с уцелевшими кое-где заостренными пиками железных прутьев. Когда-то, во времена моего детства эта ограда была голубой, но краска впитала в себя пыль десятилетий, и сейчас решетка, черная и четкая, как рисунок пером была хорошо видна на фоне посеребренных кустов. Ощупывая рукой влажное железо, я пошел вдоль ограды, приглядываясь к испещренным лунной рябью памятникам и крестам. Где-нибудь здесь среди покореженных секций решетки должен был быть пролом — не мог же не быть. Через десяток шагов я нашел его и, балансируя в черно-голубом бурьяне среди осевших плит, пробрался до ближайшей дорожки. Здесь, на кладбище было намного светлей, чем на склоне, и памятники, могильные ограды, навалившиеся на них кусты были, как в воду погружены в лунный свет. Над оградами и кустами я медленно поплыл по дорожке, скользя отрешенным взглядом по невысоким стелам с именами и датами, иногда какой-нибудь трогательной надписью на них. Старым золотом по черному немецкий готический шрифт. И на белом по-русски «И не препятствуйте детям приходить ко мне, ибо их есть Царствие Небесное.» И голубая полынь. Это было на той стороне. Я мог найти здесь известное по памяти место. Только по памяти, потому что в детстве, когда это был еще не я, я приходил сюда не один, и оно (место, кладбище, детство?) не имело ко мне отношения. Я нашел это место, хоть и не искал. Я не был уверен, потому что и тогда меня (было ли это?) приводили сюда не часто, может быть, раза три, и сейчас я здесь оказался случайно, но я подошел к этой могиле и наклонился совсем близко, чтобы прочесть немецкие и русские источенные темными потеками письмена. Имя и годы — от и до...
Я знал (только знал), что это могила бабки Прокофьева, матери его матери. Мать, которая когда-то приводила его сюда, была позже (он лежал в это время в больнице) похоронена на другом кладбище — его больше нет. Город, стесненный горами, густел и разрастался внутри себя, обступая свое кладбище со всех сторон. Современная жизнь и прогресс окружили покойников и выжили их из могил. Теперь там живые. Все мертвые — мертвы, и здесь, где жизнь ограничена смертью, они принадлежат мертвецам. Где-то на новой окраине было новое кладбище для новых мертвых, для тех, кто еще имеет живых. Я присел на плиту, закурил. Сидел здесь, думал о том, что, наверное, мне для приличия полагалось бы в этом городе кого-нибудь навестить, но было некого: не было кладбища, не было матери, была бабка. Чужая бабка, которую я не знал. Памятники, стелы, кресты. Стершиеся надписи в лунном свете. «Был ли ты счастлив, прохожий? Я был. Проходи, не задерживайся.» Я встал, пошел по дорожке к выходу, глядя на раковины и плиты. Под ними для меня не было покойников, не было праха. Были черные, когда-то голубые, ограды, мраморные, когда-то белые, кресты, иногда попадались бывшие ангелы на треснувших, каменных плитах, но здесь не было Сталина и Карацупы и сварной тумбы с пропеллером тоже не было. Это было чужое кладбище, не мое.
Я нашел еще одну выломанную секцию в ограде. Ворота были заперты железной цепью с приржавевшим амбарным замком — у обитателей этого кладбища, в городе не осталось родни. Можно было удивиться, как оно вообще до сих пор сохранилось, но мне не хотелось сейчас удивляться. Я поискал в карманах солнечные очки, чтобы надеть их, когда выйду на неоновый свет, и почувствовал, как сильно саднит рассеченная скула, а потом стал чувствовать боль там и там, в левом боку и в пояснице и в разбитом бедре. Я вспомнил о таблетках, снимающих боль, но подумал, что не знаю безопасной дозы. Решил, что лучше добавить спиртного.