Широкий и плоский Кипила сидел в глубине кабинета под портретом своего изящного тезки, за большим полированным столом. По эту сторону, немного сбоку сидел бледный и растрепанный с вытаращенными глазами Зигфрид. Я подошел к столу, посмотрел на Зигфрида.
— Брысь, — сказал я ему.
Зигфрид повернул вытаращенные глаза к Кипиле. Кипила кивнул. Зигфрид встал, сгорбившись, пошел к дверям, тихонько закрыл их за собой. Я бросил ключи на стол.
— Я пригнал твою машину, — сказал я Кипиле, — она в порядке.
Кипила ничего не придумал, кроме как сказать спасибо.
— Пожалуйста, — сказал я.
Я сел, закурил. Молча смотрел на Кипилу, думал, что мне с ним делать.
— Так что будем делать? — спросил я его наконец.
Кипила положил обе руки на край стола. Может быть, затем, чтобы я видел их.
— Хочешь, чтоб я его арестовал? — осторожно спросил он.
— Мелочь, — сказал я. — Это мелочь. Ты давно должен был его арестовать. А директор, а Маджид, а наш одноклассник?
В блеклых глазках Кипилы мелькнуло беспокойство. Как будто что-то шевельнулось в прозрачной воде.
— Одноклассник? — с надеждой переспросил Кипила.
Да, он боялся. И он надеялся что-нибудь выторговать.
— И директор, — сказал я. — Ты говорил, он твой друг. Этот парень, с которым ты иногда играешь в преферанс. Маковая плантация тоже не мелочь. Тоже наш школьный товарищ. Пацан, — усмехнулся я. — Ну а наш одноклассник, это уж само собой.
— Ты все знаешь? — спросил Кипила.
— Все, — сказал я, — но почему-то не от тебя.
— Ты ж не представился, — сказал Кипила.
— Ты обрубил здесь концы, — сказал я. — С самого начала. Ты сорвал операцию. Испортил работу ленинградцам и, если бы ты знал, кому. Я тебе кое-что расскажу, — сказал я, — и тогда ты, может быть, что-то поймешь.
— Хорошо, — мрачно сказал Кипила, — говори.
Он короткими пальцами вытащил из пачки «Малборо», лежавшей на столе, сигарету, хотел предложить и мне, но я показал ему свою, которая дымилась. Я затянулся.
— Ты думал, что все это игры на местном уровне, — сказал я, — но ты не учел аппетиты своих компаньонов, таких как Полковой...
— Погоди, — перебил Кипила, — Колесниченко не был моим компаньоном.
— Верно, я забыл, — сказал я. — На прямую не был. Но это дела не меняет, то есть в том, что касается аппетита, тем более, что был другой, с аппетитом не меньшим, чем у него. Ты знаешь, о ком я говорю — это как раз наш одноклассник. И он, — я усмехнулся, — наверняка не сказал тебе, что вывел это дело на международный уровень.
— На международный! — Кипила поперхнулся мягким американским дымом. — Значит, эти журналы оттуда? Значит, морфий... Это что, обмен?
— Вот именно, — сказал я. — Иначе для чего бы их заштамповывать в упаковки с надписью «Анальгин»? Здесь можно было бы продавать и обычный «сушняк». Неужели ты в самом деле не понимал, что это значит?
— Клянусь тебе, — Кипила схватился за горло.
— Не клянись, — сказал я, — это грех. Таблетки шли к Полковому в Ленинград. А куда оттуда?
— Куда? — хрипло спросил Кипила.
— В Стокгольм, — сказал я. — Туда из Ленинграда регулярно ходил паром. Теплоход «Академик Юрьев». На этом теплоходе у Полкового был свой человек. Это судовой врач Сурепко. У него была прямая связь с наркоторговцем в Стокгольме, а провезти наркотик под видом заштампованного в фабричную упаковку анальгина или еще чего-нибудь такого же... Не станут же таможенники проверять в медпункте каждую таблетку. Деньги от продажи поступали на счета компаньонов в одном из стокгольмских банков. Это были не слишком большие деньги по западным меркам и поэтому не привлекали внимания, но здесь...
— Клянусь, у меня никаких счетов на Западе...
— Это трудно проверить, — сказал я. — На твое счастье, — сказал я. — Западные банки строго блюдут тайну вкладов. Но в любом случае здесь хорошо просматривается цепочка: Учкен — Гальт — Ленинград — Стокгольм. Опиум-сырец, замаскированный под плитки шоколада, через Маджида поступал в Гальт, где на химфармзаводе его перерабатывали в морфий. В виде таблеток его заштамповывали в упаковку из пластика и фольги с названием какого-нибудь безобидного лекарства. Отсюда с курьером наркотик отправлялся в Ленинград, а из Ленинграда в Стокгольм. Оптовым покупателем в Стокгольме была некая Людмила Бьоррен, порнозвезда, в свое время проходившая у нас по статье шестьдесят четвертой — шпионаж.