Доктор улыбнулся.
— Понятно, — сказал он, — это метафора. Вы, наверное, любите классику, — сказал он. — Бах, орган, «Токката и фуга Ре Минор»... — Он засмеялся. — Ладно, это слишком серьезно, — сказал доктор. — Оставим до другого раза.
— Оставим, — сказал я. — А скажите доктор, что это было? Вот вы... приказали — и стало легко. В горле. Это что, гипноз?
— Хм... Да, так, внушение, — нехотя сказал доктор. — Просто жалко было смотреть, как вы мучитесь. Пейте, больше не будет.
Я выпил. Правда, пошло хорошо. Я с удовольствием почувствовал, как ром растекается и греет внутри. Он уже ударил мне в голову, и все вокруг приобрело приятный, чайный оттенок. Стало легко и приятно.
— Ну, а это как? Надо чувствовать? — спросил доктор, поведя рукой вокруг нас. — Успели осмотреться?
— Чувствовать? — сказал я. — Наверное, надо, — сказал я, — только вряд ли стоит приводить свои чувства в качестве аргументов, и я знаю, ничто так не сердит знатоков, как высказывание профана.
Впрочем, я не думал, чтобы доктора особенно интересовало мое мнение. Скорей всего, он просто так спросил меня, из вежливости, а может быть, разговор все еще шел об ангелах и о Бахе. Я подумал, как странно, что доктор упомянул именно «Токкату и фугу Ре Минор», как будто он просто прочел мой сегодняшний день вместе с визитом Прокофьева, Людмилой и всем остальным. Но доктор повторил свой вопрос. Значит, речь все-таки шла не об ангелах и не о Бахе. Мне понравилось тщеславное желание хозяина приобщить меня к своему увлечению, но я даже не представлял себе вопроса, который мог бы ему задать. Попросить его объяснить мне, что такое абстракционизм? Но я же не дурачок, я понимаю, что для этого надо знать этот язык, мыслить этими категориями, не просто же он откроет мне какой-нибудь секрет.
— Вопрос? — сказал я. — Я где-то читал, что для того, чтобы правильно задать вопрос, нужно знать три четверти ответа. Так что, доктор, — я засмеялся, — мне надо разбираться в живописи на четверть хуже чем вы.
Доктор засмеялся вместе со мной.
— Кто мешает? — однако сказал он. — Доступно каждому, кто имеет желание и чувства.
— Нет, доктор, это не для меня — сказал я. — Отвлечься, уйти на время от суеты, оценить созданный чужим воображением порядок, это мне понятно, но погрузиться в картину, жить жизнью художника, который ее написал, нет, для этого тоже нужен талант. Нужно чувствовать свое неумение рисовать, как физическое уродство, и жалеть, что не ты написал картины, которые у тебя на стене. Но у меня их и нет, у меня только этот ангел за окном, да пара репродукций, купленных в магазине «Искусство».
Я вздохнул.
— Уже что-то, — сказал доктор. Он улыбнулся. — Купите еще парочку — будет четыре.
Доктор уже не казался мне таким снобом.
— Кроме шуток, — сказал доктор. — Попробуйте начать с репродукций.
Наивные люди эти коллекционеры: они не могут представить, что это кому-то может быть просто не нужным.
«Или опасным», — почему-то подумалось мне.
— Но внутри разве у вас не возникает вопросов? — спросил он. — Не тех, на которые у вас есть три четверти ответа.
Я глотнул рому. Я понял, что он спросил вообще, но такой разговор казался мне слишком интимным.
— Нет, — сказал я, — пока не назрели. Для того, чтобы они возникли, тоже нужно немного задуматься.
Я осмотрелся и покачал головой. Я сказал, что собрать такую коллекцию, наверное очень дорого и очень трудно.
— Ну, такие коллекции собираются не в один год, — сказал доктор, — а дорого? Да, дорого. Для меня дорого, — сказал доктор, — для простого советского человека. На самом деле это копейки, но ведь настоящую цену художнику никто и не даст. Ни у кого нет таких денег.
Я не стал валять дурака и спрашивать доктора, почему бы художникам не продавать свои картины музеям. Спросил вместо этого, прямо ли у них доктор покупает картины. Не думал, чтобы кто-нибудь занимался перепродажей.
— Конечно, — сказал доктор. — Обычно так. Иногда, бывает, обмениваемся чем-нибудь с другими коллекционерами. Увы, их не много. Я имею в виду тех, кто собирает современную живопись.
— Расскажите мне о художниках доктор. Вы с ними знакомы?
Доктор затянулся, выпустил дым:
— Что о них рассказать? Люди как люди. То есть я хочу сказать, разные люди. Разные, как и все мы. Нет, пожалуй, все-таки не такие, как мы. Пушкин сказал, что художник мерзок, но по-другому мерзок, что-то такое. Конечно, он по-другому устроен, но то, что отличает его от нас, мы обычно можем увидеть только на его картинах.