Одна интересная идея пришла мне в голову.
— Скажите доктор, — спросил я, — вам, вероятно помогает ваша профессия в составлении коллекции?
Лицо доктора застыло. Взгляд его стал отчужденным.
— Простите, — сказал он, — не понял.
Кажется, я сказал что-то не то. Доктор не выглядел обиженным, но мне показалось, что я вторгся на чужую территорию.
— Я хотел сказать, — пояснил я, — что для вас, вероятно, не последнюю роль играет личность художника, то есть вы оцениваете его и как психиатр. Ведь известно, что талант это какое-то отклонение от психической нормы. Вот и случай с Тетериным...
Доктор улыбнулся: видимо, моя теория показалась ему слишком наивной.
— Я не проверяю художников тестами на гениальность, — сказал доктор. — Для гения нет правил.
— Ну, я не говорю так уж о тестах, — сказал я, — однако, может быть, трудно отказаться от профессионализма. Я думаю, вы и без тестов в состоянии кое-что разглядеть. Вы же не можете закрыть глаза на то, что увидите.
— Я вас понимаю, — сказал доктор, — но здесь ничего невозможно определить. Искусство и психиатрия слишком сложные и слишком разные вещи, чтобы на основании одного делать заключение о другом. Можно отметить лишь некоторые влияния. Вы знаете, есть поговорка: «Все гении шизофреники, но не все шизофреники гении».
— Да? Я не слышал этой поговорки. Понимаю, что шутка, но, наверное, в ней есть какая-то доля истины. В конце концов, творчество это, видимо, попытка восполнить какой-то недостаток, избавиться от неудовлетворенности, ведь так?
Я не стал развивать эту тему, чтобы не шокировать доктора своей неграмотностью. Спросил вместо этого, настоящий ли у него Малевич.
— Значит, Малевича вы все-таки знаете? — сказал доктор.
— К сожалению, только имя, — сказал я. — Впрочем, видел кое-что в разных книгах, но там все были абстракции.
— А между тем, это один из основополагающих художников. В современной живописи, — сказал доктор.
— Но ведь это, наверное, стоило вам бешеных денег? — спросил я.
— Ни копейки, — ответил хозяин. Он подождал моей реакции, улыбнулся. — Это портрет моего отца, — сказал он, — и он положил начало коллекции. Малевич лечился у отца и написал его портрет. В подарок.
Я подумал, что лечить художников — здесь, кажется, семейная традиция, и что, наверное, Малевич в соответствии с поговоркой тоже был шизофреником. Я спросил доктора, был ли его отец психиатром, как и он сам.
— Не был, — сказал доктор, — он стоматолог. Хороший стоматолог. Практикует и до сих пор. Однако вы смотрите, — сказал доктор. — Может быть, вас еще что-нибудь заинтересует.
Я отвернулся и снова стал смотреть картины, а доктор, видимо, занялся своим сейфом, потому что я услышал легкое потрескивание ручек, отсчитывающих цифры кода. Я еще немного посмотрел на Малевича, стараясь понять, чем же так хорош этот портрет, но, наверное, моего зрительского опыта было для этого недостаточно, и я переключился на картины других художников, которые не то, чтобы были мне понятны, но, во всяком случае, возбуждали мое любопытство. Некоторые напоминали мне своими загадочными сюжетами что-то, уже виденное где-то, на каких-то репродукциях, но я могу и ошибаться. Я не мог оценить их художественные достоинства, так что просто рассматривал их как некие психологические головоломки. В памяти вполне послушно возникло слово «сюрреализм», однако, я не был уверен, что это именно то. Я пытался понять есть ли логика в этих противоречивых сочетаниях предметов и фигур или художник просто шел по пути бессознательных ассоциаций. Доктор и как психиатр, и как знаток живописи должен был лучше понимать это, и я надеялся спросить его об этом попозже, когда он освободится. Я также не знал, можно ли отнести к сюрреализму картину, на которой была изображена небольшая компания совершенно лысых мужчин, очевидно, рассуждавших о чем-то между собой, судя по их оживленной и чрезвычайно многозначительной жестикуляции. Предмет их разговора был неизвестен, и это делало картину интригующей и странной. В ней не было никаких необычных или неподходящих к сюжету предметов, и все же какая-то недоговоренность приближала ее к тем, кого я считал сюрреалистами. Фамилия художника была Торопов, она мне, как впрочем и остальные, ничего не говорила.
Так, присматриваясь к картинам, то достаточно конкретным, то непривычно сложным, но на которых все же можно было угадать какие-то предметы, то, наконец, к чистым абстракциям, я постепенно добрался до тюлевой занавески, которую мне теперь пришлось отодвинуть, и тогда у самого окна, между других полотен, на уровне моих глаз я увидел маленький, написанный маслом портрет.