— Правда, — сказала Людмила. — Чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием. Тинтагель.
— Тинтагель? — сказал я.
— Кладбище, — сказал Прокофьев.
— Да, но мы виделись с вами и раньше, — сказала Людмила. Она стояла между нами и не знала, куда ей повести ресницами. Повела туда и сюда и остановилась на мне. — Но вы меня не узнали.
Я подумал: кому из нас она это говорит? Я засмеялся. Людмила, наверное, уничтожила бы меня взглядом, но сегодня это было нельзя. Тем не менее я решил не накалять обстановку. Я вручил ей бутылки и сказал, что неплохо бы поставить их в холодильник. Кажется, ее это обрадовало. Она взяла их и быстро вышла из комнаты. Вернулась с третьим бокалом. Ей было неудобно за этот бокал, а может быть, за первые два. Конечно, я должен был предупредить. Жестом я указал Прокофьеву на диван. Он обошел столик и сел. Я принес от окна старомодный плюшевый пуфик и, пропустив его между ног, сел. Людмила присела на диван, справа от столика и осторожно расправила на коленях легкое, пестрое платье. Я снял с горлышка цветную фольгу и штопором откупорил бутылку. Налил в бокалы.
— За наше общее знакомство! — сказал я и поднял свой бокал.
Пригубили. Поставили бокалы. Прокофьев достал из кармана сигареты, посмотрел на Людмилу. Она вежливо улыбнулась, кивнула. Несколько секунд длилась неловкая тишина. Я ничего не говорил, ждал, пока кто-нибудь что-нибудь скажет. Людмила открутила виноградинку и положила ее в рот. Она подняла на меня глаза, кивнула на вазу с фруктами.
— Ешьте фрукты, — сказала она неуверенным голосом. — Отчего вы не едите?
Я оторвал одну ягодку и проглотил ее. Прокофьев отпил вина и подмигнул мне. Людмила выжидательно смотрела на меня. Мне стало немного не по себе. Я подумал, что, в общем-то, не затем привел Прокофьева, чтобы испортить Людмиле игру. Это он так решил, хотя мне и в самом деле не хотелось давать ей возможность объяснить ее вчерашний порыв. Сейчас, пожалуй, лучше было бы кому-то что-то сказать. Я спросил Людмилу о Тинтагеле.
— Это волшебный замок, — сказала она. — Волшебный замок с воздушной стеной. Там сад.
Я вспомнил, что в детстве в одной старинной легенде, мне как-то встретилось похожее имя. Или то был Тинтажель? Но если это волшебный замок, подумал я, и если он исчезает и появляется снова, то и название может меняться, так же как это имя, которое Людмила произносит то «Изольв», то «Изоль». Она пересказывает известный нам сюжет и даже читает отрывок по-французски.
По-старофранцузски, сказала она. Было приятно слушать эти слова.
Pur le nan prendre ne la volt
Ne pur belte, ne fust Ysolt
— Да-да, Ассоль, — сказал вредный Прокофьев, делая вид, что не понял.
— Ysolt! — повторила Людмила с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.
— Я пошутил, — признался Прокофьев. — Изольда — вы же рассказали сюжет. Ассоль это совсем другая история. А может быть, и нет, — сказал он, — Во всяком случае, есть что-то общее. Капитан увез возлюбленную на корабле в Зурбаган, а может быть, в Тинтажель, чтобы жить там, не старясь, в объятиях своей милой. Так она думала. Но рыцарь увез деву на корабле, чтобы мучиться и страдать. Своими руками он отдал ее королю, как его там?..
— Кандавл, — сказал я.
Я пожалел, что это сказал. Сам не знаю, как у меня сорвалось с языка это имя — ведь я же не хотел развивать эту тему, — но Людмила с упреком посмотрела на меня.
— Нет, я не о Марке, я о Тристане, — сказал я. — Ведь это для него она в знак верности надела тот голубой берет.
— Что это? — Людмила совсем по-детски наморщила лоб. — Разве это было?
— Это другая версия, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея. Каждый видит по-своему. Кандавл, голубой берет... Обнажение, — сказал он, — страшная вещь.
— Мне ничего не понятно, — сказала Людмила. — Объясните, пожалуйста, если это не тайна.
— Нет, не тайна, — сказал Прокофьев. Он посмотрел на меня. — Он хочет сказать, что это один архетип. Он считает, что рыцарь знал, что он делает, отдавая принцессу наивному Марку.
— Но в легенде этого нет, — возразила Людмила. — Он вез ее к дяде, но выпил любовный напиток. Ведь он же не думал...
— Кто знает, о чем он думал? — сказал Прокофьев. — Автор не знает, он знает только сюжет, но если распространить на весь текст тот же принцип, по которому строится переведенный вами отрывок, его чувства можно предположить. Потому полюбил Изольду Тристан, что вез ее к Марку, потому он повез ее к Марку, что любил он ее. Если бы не любил Изольду Тристан, не повез бы он ее к Марку, если бы не повез ее к Марку, не полюбил бы Изольду Тристан. Из-за Марка и из-за потери полюбил Изольду Тристан.